Мы пытались продать человечеству отсутствие Бога. С метафизической точки зрения такое гораздо круче, и поначалу даже неплохо получилось — поэтому наши народы когда-то и считались мистическими соперниками. Но если на Боге можно поставить национальный штамп, то как поставить его на том, чего нет? Вот отсюда и древний цивилизационный кризис моих предков, проблемы с самоидентификацией и заниженная самооценка, постоянно приводившая к засилью церковнобюрократического мракобесия и анальной тирании.

Тсс, — Хлоя приложила палец к губам. — Там засада.

— Где? — прошептал Грым. — Ты видела?

— Нет, — сказала Хлоя. — Но они рядом.

— Кто они?

— Ганджуберсерки.

— Ты не ошиблась?

Хлоя помотала головой.

— Шмалью пахнет. Этот запах я с детства знаю. Сальвия с коноплей.

Смотрящий по Шансону сказал — кто слышал пидорскую музыку два раза, уже пидарас. Таких называют «законтаченный по воздуху». Потому мужи древности протыкали себе ушные перепонки гвоздями и изъяснялись друг с другом на языке жестов…

А если понимаешь, что между смертью и точкой, где ты сейчас, осталась только ровная как каток гладь времени, велика ли разница, сколько времени ты будешь по ней скользить? Секунда перед смертью будет такой же, как сейчас. Не произойдет ничего другого, только вновь подойдет вежливо улыбающийся официант и подаст чуть другой коктейль из напитков, от каждого из которых уже столько раз стошнило. Может быть, смерть и была той точкой, где ты понял это, согласился с приговором и поехал дальше?

Ему стали втолковывать, что не в его интересах становиться бирюком и нелюдем, а он ответил еще одной цитатой из покойного — мол «угрюмым затворником», «нелюдем», «бирюком» и «кокеткой» в наше время называют человека, который не хочет бесплатно трахать свинью перед телекамерой. А если не хочет даже за деньги, тогда говорят — «пытается окружить себя ореолом загадочности…»

Нравственный авторитет покупается ценой гонений и мук и не связан с одобрением толпы. Иначе придется приписать его и танцовщице, которая по вечерам поднимает голые ножки перед лорнирующим залом.

Первый из них, вскочив на столик, отважно прыгнул следом – и с жутким стуком врезался головой в ферму моста, вдруг возникшую из пустоты. Его тело отлетело от чугунной конструкции, ударилось о вагон и мешком свалилось на землю.

Если не можешь относиться к этому с юмором, зачем жить?

Если в пятьдесят восьмом году ты обмолвишься об атаке террористов, люди подумают, что речь о подростках, гоняющихся за коровами.

Стив Маккуин объяснил, что в сигаретах «Вайсрой» есть все: фильтр — для думающих, вкус — для курящих.

Короче, потребовалась угроза атомной войны, чтобы вновь свести нас вместе… Ну до чего романтично!

Когда-то он знал одного отшельника, возымевшего едва ли не религиозную власть над жалкою паствой окрестных скотоводов лишь потому, что у него в безраздельном владении была древняя бензоколонка. Отшельник садился на землю, хозяйским жестом приобнимал колонку одной рукой, и выкрикивал свои дикие, грязные и зловещие проповеди. Время от времени он просовывал все еще блестящий стальной наконечник, прикрепленный к прогнившему резиновому шлангу, себе между ног. На колонке — вполне отчетливо, пусть даже и тронутыми ржавчиной буквами — было написано что-то совсем уже непонятное: АМОКО. Без свинца. Амоко превратился в тотем Бога Грома, и они поклонялись Ему и приносили в жертву Ему овец, убивая их прямо отарами в приступах полубезумного религиозного рвения.

Он продолжал топтать дохлую тварь, пока не увидел посреди прокисшего месива свой собственный палец с белой пылью под ногтем – пылью с голгофы, где они с человеком в черном вели бесконечно долгий разговор. Вот тут-то стрелок отвернулся, и его вырвало.

Боже, не дай мне умереть таким голым и жаждущим дозы, взмолился Эдди, понимая прекрасно, что такая молитва не просто вопиющее богохульство, но еще и вопиющая нелепость. Но остановиться он не мог. Пусть я умру, но пожалуйста, дай мне еще разок уколо…

– Ты ведь даже не знаешь, как близко я подходил к последней черте пару раз. Однажды я взял один из твоих револьверов и на полном серьезе приставил его к голове. Взвел курок, подержал так немного, а потом отложил. Осторожно освободил курок и засунул обратно тебе в кобуру. А ночью меня скрутило. Спазмы, судороги… По-моему, на вторую ночь, хотя не уверен. – Он качает головой и добавляет фразу, которую стрелок понимает и в то же время не понимает: – Теперь Мичиган для меня как сон.

Хотя голос его опять падает до хриплого шепота и сам он знает, что ему нельзя разговаривать, Роланд задает вопрос, потому что ему нужно знать:

– Почему ты не нажал на спуск?

– Ну, видишь ли, это теперь мои единственные штаны, – отвечает Эдди. – А в последнюю секунду я вдруг подумал, что, если сейчас я нажму на спуск, а это окажется очередная пустышка, я уже больше в жизни не наберусь смелости повторить этот опыт… а если ты наложил в штаны, нужно немедленно их постирать, иначе будешь вонять до конца дней своих. Это Генри мне так говорил. Он научился этому во Вьетнаме.

Она попыталась сползти с рельсов, но времени не было, и знаменитый поезд А вкатился в станционный тоннель, визжа тормозами и изрыгая сноп искр: машинист увидел ее, но было уже слишком поздно – и для него, и для нее. Стальные колеса этого знаменитого поезда А прокатились по ее ногам и отрезали их чуть выше колен. И пока все остальные на станции (кроме белого парнишки, который бросился вызывать полицию) просто стояли и дрочили (или мастурбировали, как сказал бы Джордж), старая негритянка спрыгнула вниз, вывихнув при этом бедро (потом мэр наградил ее медалью «За храбрость»), и перетянула ноги пострадавшей своей косынкой. На том конце станции белый парнишка орал в телефонную трубку, вызывая «скорую помощь», а старая негритянка кричала из тоннеля, чтобы ей помогли, чтобы бросили, ради Христа, хоть что-нибудь, чтобы наложить жгут, и наконец какой-то белый пожилой господин делового вида нехотя уступил свой ремень, а чернокожая старуха взглянула на него и произнесла слова, которые на другой день появились крупно набранной шапкой на передней полосе нью-йоркской «Дейли ньюс», два слова, которые сделали старую негритянку подлинной героиней Америки: «Спасибо, браток». Потом она перетянула ремнем культяпку левой ноги пострадавшей посередине между тазом и тем местом, где было колено, пока его не отрезал знаменитый поезд А.

Он швырнул нож в сторону коляски Госпожи, целясь намного правее. Нож вонзился в песок по самую рукоятку и еще долго дрожал.

Лол.

Он не мог в это поверить.

Но приходилось верить.

Какой-то чокнутый зашел с улицы, выстрелом вышиб пистолет из руки охранника и нож из руки посетителя, и все для того, чтобы добыть и не наркотик даже, а самое что ни на есть обыкновенное лекарство.

Кефлекс.

Упаковка кефлекса за какие-то долларов шестьдесят.

За которую он отдал «Ролекс» за 6500 баксов.

Бикс сходил в дом и принес табурет и рым-болт из железного дерева. Взгромоздился на табурет, закрепил рым-болт на вершине шеста и прицепил его к тросу. Потом отнес табурет в дом и вернулся к парому с какой-то большой металлической загогулиной в форме буквы «Z». Старик положил ее в деревянный футляр на дальнем конце плота – с таким торжественным видом, словно исполнял некий священный ритуал.

Светилась надпись: «СТОЙТЕ». Роланд видел, что люди переходили улицу, несмотря на запрет. Бросали быстрый взгляд в сторону приближающихся автомобилей, а потом ступали на мостовую. Один такой мужчина решил пересечь улицу буквально перед бампером желтого такси. Водитель нажал на клаксон, вывернул руль. А пешеход что-то прокричал, а потом вскинул руку с выставленным средним пальцем и помахал вслед удаляющемуся такси. Роланд решил, что едва ли этот жест является пожеланием долгих дней и приятных ночей.

Нью-Йорк — это решетка, Роланд. Авеню идут в одну сторону, улицы — поперек. Все чрезвычайно просто.

Посмотрел на пакет в другой руке Роланда, изогнул брови.

— Это сандвич «пубой», — пояснил Роланд, — с большим количеством майо, уж не знаю, что это такое. Я бы предпочел соус, который не выглядит, как сперма, но, возможно, тебе виднее.

Эдди закатил глаза.

— Боже, умеешь же ты разжечь аппетит.

— Ты так говоришь?

Эдди пришлось напомнить себе, что чувство юмора у Роланда отсутствовало практически полностью.

— Говорю, говорю. Пошли. Я могу съесть мой спермо-сырный сандвич и за рулем. Опять же нам надо обсудить, как строить разговор с Каллемом.

Вместо того чтобы шлепнуть младенца по ягодицам, Скоутер набрал полную грудь воздуха и дунул ему прямо в глаза. Малой Миа мигнул в комичном (и таком человеческом) изумлении. Вдохнул сам, на мгновение задержал дыхание, а потом… Он мог быть Королем королей, разрушителем миров, но в жизнь он вошел, как входят многие и многие дети, с криком ярости.

О, какой красавчик! — ворковала Миа. — Какие синие у тебя глазки, какая белая кожа, прямо-таки как первый снег на Широкую Землю! А какие у тебя сосочки, чисто ягодки, а какой член и яички, гладенькие, как персики! — Она огляделась. Прежде всего ее глаза прошлись по лицу Сюзанны, ставшей для Миа совершеннейшей незнакомкой, потом по остальным. — Посмотрите на моего малого. Вы, неудачники, вы, недоноски, посмотрите на мое сокровище, мою крошку, моего мальчика! — Она кричала на них, требовала внимания, смеялась безумными глазами и плакала перекошенным ртом.

— Понимаешь, компьютер продолжает работать, — объяснял мне Майк, пока в недрах базы вентиляторы откачивали из коридоров углекислый газ. — Ровно через двадцать лет после войны он должен выдать команду на ядерный удар по России.

— Зачем?

— «Отложенное возмездие», — Майк пожал плечами. — Наши родители считали, что агрессором непременно будут русские. И хотели мстить даже после смерти.

— А кто начал войну? Мы?

Майк поморщился:

— В том-то и дело, что нет. Одна маленькая страна, где не любили ни нас, ни русских, но уже умели делать ракеты. Они считали, что их война не заденет. Идиоты…

«Ольга» мрачно косится на нее. Потом трогает руками пышную грудь. Удивленно поднимает брови. И тоже начинает ржать.

– У тебя помада размазалась… – говорит сквозь смех «Антон». – Умеешь краситься?

– Сдурела? – отвечает «Ольга». – Нет, конечно.

– Ничего, научу. Нехитрая наука. Тебе еще очень повезло, Антон!

– В чем? – подозрительно спрашивает «Ольга».

– На недельку позже – и пришлось бы учить тебя пользоваться тампонами.

– Как любой нормальный мужчина, – упирая руки в боки, говорит «Ольга», – регулярно смотрящий телевизор, я умею это делать в совершенстве. Тампон надо зажать в кулаке, полить его синей водичкой, а потом крепко сдавить!

Далеко за полночь, раскачиваясь над сладко всхлипывающей гейшей в розовом (розовое сейчас валялось на полу возле кровати), я шептал:

— Ты моя вечнозеленая сакура… Ты мой лотос под лунным светом… Всегда любил японских женщин, всегда. Я счастлив с тобой… Трахая тебя, я ощущаю, как вхожу в тело Японии, срастаюсь со Страной Восходящего Солнца…

Гейша вдруг всхлипнула. И, уже выгибаясь в ликующей дуге оргазма, простонала:

— Какая же я тебе японка, мудак… Я кыргызка, я в СССР родилась… Бери меня, бери меня еще, любимый! О-о-о!

— А-а-а! — завопил я, ослабевая.

Валун вывалился из джипа и радостно покатился на них. Валерку отнесло в сторону, а Арана-сан храбро запрыгал перед валуном, пытаясь притормозить его руками. Валун неумолимо наступал, прижимая Арана-сана к стене дома Саканиси-сана. Я испугался, потом вспомнил, что дом Саканиси-сана сделан из рисовой бумаги, и успокоился.

У самой стены валун остановился. Арана-сан облегченно вздохнул и прошептал что-то по-японски. С огорчением посмотрел на раскрошившийся край валуна. Вновь обошел вокруг него, осматриваясь. Кивнул:

— Еще лучше стало. Берись, Валера.

Властью, данной мне указом президента, — буднично сказала классная, — объявляю вас, Артем и Света, мужем и женой. Где будете жить, у Артема или у Светы, определитесь сами. Но учтите, жить вы обязаны вместе!

Подсознательно Джейк презирает профессионалов и не ходит в боулинги, использующие оборудование компаний, в которых его отец является акционером.

Эдди пересекает Землю легких наркотиков и входит в Королевство действительно плохих привычек.

Вокруг сплошная цифровая техника. Спутниковое радио с GPS дисплеем. Когда она дает задний ход, на дисплее появляется изображение с камеры заднего вида. Все на приборной панели сверкает, запах новой машины заполняет все внутри. А почему бы и нет, если на одометре всего-навсего семьсот пятьдесят миль. Ей никогда не приходилось находиться за рулем автомобиля с таким маленьким пробегом. Можно нажать кнопку на переключателе, чтобы узнать среднюю скорость, расход топлива в милях на галлон и остаток топлива. Двигатель практически не производит никакого шума. Передние сидения обиты белым материалом, который выглядит как кожа. Все это приятно удивляет

– Дурная крыса, – сказал Трейси. – Вот когда я служил на «Гаргантюа», у нас ни одна хвостатая тварюга не жрала сублимат. Понимали, сволочи, что в животе разбухнет и разорвет все на фиг. Предпочитали прогрызать жесть и пластик. Тоже тысячами дохли, но в конце концов до продуктов добирались.

– Ну так у вас небось тысячное поколение крыс жило, – хмыкнул Алекс. «Гаргантюа», насколько он знал, был старым, исполинских размеров контейнеровозом, на котором Трейси начинал работать в космосе. – А тут корабль новенький, крысы еще дурные, к космосу не приученные.

С другой стороны, ходят легенды о выживаемости пилота малозаметного многофункционального истребителя пятого поколения F-35, который в годы Сирийской кампании прозвали железной бронёй за то, что даже при прямом попадании зенитной ракеты С-300 доставлял пилота до ближайшего госпиталя в полуавтоматическом режиме.

С тяжелым вздохом барон Трэш поднес руку к животу и сделал себе харакири ультразвуковой пилой. Кровавые ошметки внутренностей вывалились наружу.

- Никто не устоит перед Новой Демократией, - ничуть не удивившись, сказал Иван и подошел к барону. Губы Трэша шевелились - он что-то шептал. Чего-чего? - переспросил Иван и нагнулся.

- Нет! - Выскочивший из-за угла герцог Джон Смит оттолкнул Ивана в сторону. И вовремя - умирающий барон извернулся и укусил герцога за ногу.

Сраженный герцог, упал как подкошенный. Пнув для верности мертвого барона, Иван присел над умирающим Джоном Смитом.

- Его зубы были отравлены... ядом... - прошептал герцог. Неблагородно...

- Эх, ваше сиятельство... - горько сказал Иван. - Ну что ж вы, аристократы, будто дети малые - чуть что, сразу помирать!

- Зови меня просто... Джон Смит... - прошептал герцог, испуская дух.

Его буксер, недорогая русская модель “Чтиво”, был заряжен текстами – от нудноватой классики до современной попсы. Тексты Максим закачал из сети нелегально и с некоторым удовольствием предвкушал, как, утомившись перечитывать Бернарда Шоу, Вудхауза и Честертона, зарядит в буксер кого-нибудь из современных “творцов”, для покупки чьих книг не было ни желания, ни денег, ни места на полках.

Но пока он переходил от Дживса и Вустера к патеру Брауну, возвращался к пьесам Шоу– и был вполне доволен собой. Кто сказал, что три месяца в консервной банке – тяжело? Наверное, тот, кто так и не научился читать книги.

Надо сказать, что автор лихо закрутил сюжет. Уже на пятой странице Максиму стало по-настоящему интересно. А тут еще Богдамир стал спорить с каким-то техником из Комитета Солнечной Безопасности об электронных книгах, о том, порядочно ли скачивать тексты с пиратских сайтов. Техник высказал любопытную мысль, что, хорошо зная архитектуру процессора (а все буксеры достаточно однотипны), можно в сам текст книги ввести ловушку – такое сочетание букв, цифр и знаков препинания, которое будет восприниматься как команда и уничтожать процессор. Всем ведь известно, что любая электронная техника может быть разрушена программным образом. Так что электронная книга станет сама себя проверять на законность и в случае необходимости наказывать воров…

Максим усмехнулся и нажал кнопочку “перевернуть страницу”.

Но страница не перевернулась. Зато экран погас.

Через несколько минут, вытряся из буксера батарейки и запустив его снова, Максим убедился, что автор вовсе не шутил. Буксер сгорел!

Утка уступила место обнимающейся пожилой парочке. Скоро они пойдут наверх и займутся виагровой любовью, ведь мы живем в эпоху, в которой все нацелено на результат. Эверс тоже нацелился на результат (не зря же он прочитал инструкцию): встав на колени, он в несколько заходов вернул ужин на поднос, затем побрызгал «Ризолвом» на оставшиеся пятна, зная, что полностью их все равно не вывести.

Я перекрестился, что отменяло действие заклинания, сел на корточки и потёр лоб.

Но Витька не реагировал. Он был сторонником разделения умственного и физического труда, так что в процессе работы думал мало, а на внешние раздражители не реагировал.

На миг Сорс забыл обо всех своих страхах. Уж слишком нелепая была картина - маленькая, лет восьми - десяти девочка, красиво причесанная, дорого и модно одетая, с маленькими золотыми сережками в ушках - и с протянутой рукой.

Хотя, чему удивляться? Обычных побирушек из международного аэропорта быстро выдворили бы секьюрити. Это вам даже не "солидный Господь для солидных господ".

Это солидные нищие для солидных господ.

• Шла бы ты в школу, девочка, - проникновенно сказал Сорс.

Даг попытался освободиться. Брызнула кровь — частично на грязную дверь, частично на его собственные брюки; капли, попавшие на дверь, тут же исчезли со слабым чавканьем: чавк. На долю секунды он почти вырвался. Увидел костяшки пальцев, с которых сползала плоть, и мозг отреагировал чудовищной картинкой: обглоданные куриные крылышки. Самое вкусное мясо, утверждала его мать, находится на самой косточке, даже не вздумайте что-то там оставлять.

(я бы поспорил - примечание читателя)

Джули, наверное, стала бы хорошей женой — потому что служила живой иллюстрацией старой поговорки: «Зимой согреет, летом тень отбросит». Когда в пятом классе медсестра спросила, сколько она весит, Джули гордо ответила: «Папа говорит, что я красотка на все сто семьдесят![5] Чуть меньше, если совсем без одежды».

Сейчас, в тридцать пять, она была красоткой на все двести восемьдесят,[6] и ее совершенно не интересовала перспектива стать чьей-то женой. Джули предпочитала девушек и не стыдилась этого. На бампере «Рэма» красовались две наклейки: «ПОДДЕРЖИМ РАВЕНСТВО ПОЛОВ» и «ПРЕКРАСЕН ГЕЕВ МИР!»

Монархия, Семен, оставила нам собор Василия Блаженного. А нынешний уклад оставит в лучшем случае бложок Василия Заборного. И то не факт, потому что сервер, на котором он рассупонился, могут в любой момент увезти в прокуратуру на простом мотоцикле с коляской.

Зато поползли слухи, что бабушку арестовала "Google Secret Service", и многие бесследные исчезновения людей якобы объясняются тем же самым. Мало того, шептались, что бывают такие запросы в Google, на которые США отвечают немедленным баллистическим ударом по любой точке земного шара. Именно этим якобы и объясняются участившиеся обрушения подмосковных пятиэтажек, а власти-де спускают все на тормозах, как когда-то с подлодкой "Курск".

Сначала человек с помощью слов описывает то, что есть. Затем он меняет порядки слов в предложениях и получает описание того, чего нет. А потом он пробует это сделать. Так появляется "воздушный корабль", "подводная лодка", "конституционная монархия" и "анальный секс".

У меня нет возможности писать на бумаге. Я способен только водить согнутым указательным пальцем по стене, словно я мелом рисую букву за буквой на одном и том же месте. Палец не оставляет на пластике никаких следов, но глядящие на меня телекамеры — их не меньше пяти — фиксируют каждое мое движение.

Я знаю, что аль-америки, если захотят, расшифруют все содрогания моей кисти, затем соединят буквы в слова и получат полный текст этого послания. Их компьютеры вполне на такое способны. Но даже если они это сделают, вряд ли многие прочтут мое письмо. Скорей всего, файл с ним просто канет в небытие в архивах Пентагона.

он старался контролировать ум, но весь контроль сводился к мысли о таком контроле, всплывавшей в промежутке между другими мыслями, которые возникали непонятно где и как — без всякого спроса. Контролирующая инстанция почему-то никогда не оказывалась наготове при появлении того, за чем ей надо было следить, зато все остальное время, бодрая и звонкая, была на самом виду.

Улыбающееся лицо Хоро выглядело прекрасно в обрамлении колышущихся на ветру длинных русых волос. Лицо Лоуренса дернулось.

В этот момент ему хотелось лишь выпить как следует в компании своей лошади – которая была мужского пола и молчала.

Когда человек разоряется, для общества он становится мертв. Это даже хуже, чем жизнь нищего, терзаемого изо дня в день холодом и голодом. Если его ловит заимодавец, все его вещи отбирают и продают – даже волосы сбривают с головы и продают. Если у него красивые зубы, их вырывают, чтобы вставить кому-то вместо его родных. Даже его свободу могут продать, и он до конца своих дней будет горбатиться в руднике или на галере. Но это еще можно считать удачей. В худшем случае его делают козлом отпущения за преступления, совершаемые аристократами и просто богачами, и наказывают за эти преступления. Когда он умирает, некому будет не только выкопать ему могилу, но даже просто оплакать его смерть.

Волчица и пряности это, знаете, как журнал для мальчиков. Только на этот раз история прерывается хотя и в момент опасности, но в этот раз моменту предшествует попытка любовной сцены. Возможно и утомительно, если происходит часто - вспомнить, к примеру игру каловдути и ее типичное "что-то пошло не так" - но книга события разворачивает помедленнее, и паттерн не так раздражает. Пока.

Хоро заявила, что желает жареного поросенка.

Подобное блюдо было редким лакомством – целый поросенок, которого вскрывали посередине и медленно поджаривали над открытым огнем, время от времени сбрызгивая маслом, выжатым из некоего определенного ореха.

Когда поросенок зазолотился, ему в пасть напихали ароматных трав и подали на огромном блюде. По традиции человек, который отрезал у поросенка правое ухо, должен был пожелать всем удачи.

Мужчина не обязан хорошо готовить. Но если мужчина готовит, он должен готовить великолепно. Мужчина должен делать только то, что у него получается великолепно. Все остальное могут делать женщины.

Старшие классы, насколько я помню, были дерьмовым местом для ребенка, и, наверное, остаются такими по сей день. К тем, кто вспоминает их как «лучшие годы своей жизни», я испытываю настороженность и жалость. Для большинства подростков это время сомнений, стрессов и болезненной неловкости. И это те, кому повезло. Для тех, над кем издеваются — для «дрищей», «очкорасов», «жиробасов» и «тормозов» — это четыре года отчаяния и ненависти двух типов: ненависти к себе и тем, кто пинает тебя в коридоре, стягивает с тебя шорты в спортзале и придумывает клички вроде «педососа» или «жаборыла», которые пристают к тебе намертво. Во время ирокезских ритуалов подросткам, чтобы стать мужчинам, нужно в обнаженном виде пробежать сквозь строй соплеменников, которые в это время колошматят их дубинками и тычут копьями в задницы. В случае со старшими классами твоя цель — выпускной, а не Перо Мужественности, но в остальном все обстоит точно так же.

Я представил, как по заснеженному тупичку тяжело топают к башне груженные тюками анаши белые медведи с погонщиками-рабами, вооруженными портативными ядерными бомбами. А я гордо встаю у двери и, размахивая книгой, не пускаю груз в Москву…

Эту компанию опознали бы завсегдатаи модных тусовок и ночных клубов. Даже я, хоть и не вспомнил имен, узнал популярного молодого рэпера (наяву он выглядел совсем мальчишкой — самоуверенным, пыжащимся мальчишкой) и блондиночку лет семнадцати из какой-то девичьей группы: то ли «Ириски», то ли «Тянучки», то ли «Сосалки». Никогда не мог запомнить названия этих странных коллективов, где главное не голос или текст, а несколько штук длинноногих миловидных исполнительниц, отличающихся только цветом волос.

Россия невольно оказалась идущей в ногу с западными странами, внезапно помешавшимися на экологии, экономии и вторичном использовании ресурсов. Но только не из-за популярности «зеленых» движений, а из-за многовековой привычки экономить. Но вот только у нас, как это часто бывает, все доводят до крайностей, притом в обе стороны — одни и те же люди штопают чулки и покупают дорогущие машины и бытовую технику…

...Ты не помог одной-единственной бабушке на твоем пути… так на что ты хочешь потратить Силу?

— Я пойду в Кремль, — сказал Валентин ледяным голосом.

— И что? — заинтересовался я. — Надеюсь, не станешь убивать всех по пути, как некий дон Румата?

Валентин непонимающе посмотрел на меня.

— Это из другой книжки, не про Шухарта, — пояснил я. — Не бери в голову. Так что ты хочешь?

— Я реморализую их, — сказал Валентин. — Всех их. От президента и до… до… до кремлевского завхоза.

— Допустим, — кивнул я. — Ты пробьешь защиту, наложенную обоими Дозорами… как раз от таких вот желающих вмешаться… и изменишь природу всех людей, которые имеют отношение к власти. Президента, министров, депутатов… И что?

Валентин даже запыхтел от возмущения.

— Как «что»? Прекратится коррупция, будут соблюдаться законы. Жизнь людей наладится!

— Но ты же не реморализуешь всех людей в стране, — мягко сказал я. — Темные получат право на ответку. И что?

— Да ничего! Если власть будет высокоморальной…

— То ее за несколько дней съедят те, кого твои заклинания не затронут. У них не будет угрызений совести, сомнений, колебаний. Честный политик — это оксюморон. Твоим же, высокоморальным, сразу припомнят все грехи… да они и сами начнут в них каяться.

— И пусть уходят!

— Но пришедшие будут ничуть не лучше.

— А что тогда, ничего не делать? — возмутился Валентин. — Люди обречены на страдания? Что вы предлагаете? «Не трогай, пока не воняет?»

— Лучше уж «не трогай, пока работает», — поправил я. — Валентин, вся беда в том, что власть — отражение общества. Кривое, гротескное, но отражение. И пока большинство граждан в стране, доведись им попасть во власть, будут воровать и считать себя лучше других — никакая реморализация верхушки ничего не изменит. Политики, которые обретут совесть, уйдут. А на их место придут новые — без совести. Должны измениться люди, общество…

Кино — это чтение для нищих духом. Для тех, кто не способен представить себе войну миров, вообразить себя на мостике «Наутилуса» или в кабинете Ниро Вулфа. Кино — протертая кашка, обильно сдобренная сахаром спецэффектов, которую не надо жевать. Открой рот — и глотай. Почти то же самое с компьютерными играми — это ожившая книга, в которой ты волен выбрать, на чьей ты стороне — «за коммунистов али за большевиков».

На темной бензозаправке близ Спрингфилда Дотти накачивала арабский бензин в столитровое брюхо «ровера», стиснув хрупкими руками ребристый пистолет. Ван с некоторым испугом ступил на асфальт штата Миссури. Он пролетал над этими местами десятки раз и ни единожды не коснулся земли. Но даже в Миссури имелись кока-кола и бензин. И придорожный супермаркет с отличным видом на горизонт. А на задней стене супермаркета имелись заземлённые розетки. Никто не приглядывал за желающими отсосать немного электричества. Так что и в Миссури была жизнь.

Звонить отцу было совершенно немыслимо. Ван не знал не только его номера – он не знал даже, есть ли у отца телефон или дом. Они не просто не общались – им нечего было сказать друг другу.

Они приказали нам уничтожить все бумаги. Избавиться от документации. – Боль в глазах старика была ещё свежа. – Вот что самое скверное, Робби: когда политики заставляют тебя жечь твои чёртовы бумаги. – Он окинул взглядом оплывшие баррикады коробок. – Д-21, вот что это такое. Крылатая ракета, которую мы создали в шестьдесят третьем. Старина Келли Джонсон хранил все эти коробки у себя в гараже, в Аламеде. Полагалось их все сжечь. До последней синьки. В Аламеде-то! Да нас бы штрафанули – загрязнение воздуха! – Старик хрипло захихикал. – Нельзя же нарушать федеральные законы, правда? Экологи дымом подавятся! Старину Келли закатали бы в Ливенворт! Ха-ха-ха!

Человек должен уметь: менять пеленки, спланировать десант, зарезать свинью, построить дом, написать сонет, вправить вывих, утешить умирающего, исполнять приказы, отдавать приказы, решать уравнения, ворочать навоз, составить программу, приготовить обед, сражаться умело и умирать достойно. Специализация – для насекомых

Любовник хочет обладать женщиной и хочет показывать всем, что он ею обладает. Он может с легкостью вложить все свое состояние в таинственный просвет между нежными, белыми как снег бедрами своей возлюбленной, но он точно так же хочет, чтобы об этом факте было известно всем; поэтому он требует, чтобы любовница превосходила всех в роскоши своих туалетов, в изощренности приемов, он требует, чтобы она посещала скачки и салоны, чтобы ее присутствие бросалось в глаза каждому.

Женщина, завоевавшая себе положение в свете или полусвете, „королева порока“, живет день за днем, она привлекает к себе внимание своей необычностью и не знает, что с ней будет завтра. Она живет за счет роскоши Второй империи. Ее родная сестра, содержанка, из кожи вон лезет во всем походить на женщину элегантную, но совершенно безупречную. Когда она постареет, ее станут звать „расстегнувшейся“; если она слишком часто падает жертвой чар влюбленных мерзавцев, которые, прежде чем ее бросить, обирают ее до нитки, ее зовут „водяной девой“; наконец, если раньше она была дамой света, а ныне превратилась в профессиональную „жрицу любви“, ее зовут „полушлюхой“. Если ее вскладчину содержат несколько человек из высшего света, ее называют „осьминожкой“ или „кооперативной женщиной“.

— А как мы узнаем, что мы в том доме?

Они решили пойти на чердак и, шагая с балки на балку, отмерять, сколько балок приходится на комнату. Потом они отведут балки четыре на промежуток между чердаком и комнатой служанки, а на саму эту комнату — столько, сколько на чердак. Проделав такое расстояние дважды, можно сказать, что миновали оба дома и дальше идёт уже тот, пустой.

— Не думаю, что он совсем пустой, — сказал Дигори.

— А какой же?

— Кто-нибудь там скрывается, а выходит ночью, прикрыв фонарь. Наверное, шайка… жуткие злодеи… они от нас откупятся… Нет, не может дом стоять пустой столько лет. Это какая-то тайна.

— Папа думает, там протекают трубы, — сказала Полли.

— Взрослые всегда думают самое неинтересное, — сказал Дигори.

А потом его нос улавливает крошечную молекулу ароматического масла. Перед его глазами проносятся образы: ландыши, открытая кожа, пар от дыхания. Йеспер поворачивает голову, и над бежевой равниной пляжного покрывала открывается он: ароматный и чуждый мир девчачьих вещей. Здесь до ужаса аккуратно сложенные белые и розовые платья с бантиками, пояски и еще какие-то непонятные штучки, изящный браслетик Анни и — в плетеных пляжных сумках — то, чем обычно питаются девочки. Йеспер не слишком хорошо помнит, что это, но точно знает, что этого немного. Насколько ему известно, девочки вообще не любят есть.

В глупом восхищении он тянет руку к пузырьку, выглядывающему из крохотной сумочки. Флакон с ароматическим маслом сделан в форме граната. Йеспер зачарованно смотрит, как золотистая жидкость переливается за малиново-красными стеклянными гранями. Мир исчезает. Всё еще держа пузырек в руке, другой рукой Йеспер, сам не зная зачем, украдкой сует в нагрудный карман матроски резиночку для волос.

Начало пятидесятых, на детской площадке в Ловисе молодая мама наблюдает за четырехлетним сыном. Середина лета, тополя роняют хлопья пуха, в небе сияет солнце, а мама волнуется. Другие дети носятся по игровому домику, мальчишки вопят и дергают девочек за косички. Подвесной мост в домике гудит, когда детишки бегут по его доскам. Внизу, на деревянном бортике большой песочницы, девочки и мальчики вместе строят город. Белокурая девочка водит вокруг башни крошечную модельку аэростата, а два мальчика роют тоннель, один с одной, второй с другой стороны песочного хребта. Тоннель сходится посередине, и мальчики радостно смеются. Девочке становится скучно, она начинает хныкать, остальные девочки подходят узнать, что случилось.

Только маленький Ульв сидит далеко в стороне, на другом краю песочницы. И если кто-то спросит у него про единственный домик, который он построил на своем необъятном участке, Ульв ничего не ответит. Он просто будет рассеянно смотреть вдаль и улыбаться своей загадочной детской улыбкой. Как будто бы он… слишком крут для этого. Он слишком крутой парень, чтобы рассказывать про свой дом всяким соплякам. Вскоре дети устают от высокомерных манер Ульви и оставляют его в покое. Молодая мама не понимает, почему ее ребенок не интересуется компанией. Даже с родителями Ульв не обменивается больше, чем десятью словами за раз. Он говорит, но только сам с собой, когда остается один. Иногда мать слушает его из другой комнаты и не может понять, что не так с ее мальчиком.

Вдалеке по улице идет парад, слышатся звуки бас-барабана: унц-унц… Ульв сидит в гордом одиночестве в углу песочницы и качает кудрявой головой взад-вперед в ритме музыки. Можно подумать, что он просто…

…чилит.

«Пожалуйста, сделай так, чтобы я тоже нравился Молин. Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы я ей взаправду нравился, по-настоящему, а не просто… ну, ты же бог. Обещаю — я больше никогда не буду думать про тебя, будто тебя придумал какой-то Пий Перикарнасский. Я обещаю, что буду верить, что ты существовал с начала времен и начертил небо и землю… золотым циркулем?.. Или я не знаю чем. Боже, прости, пожалуйста, что я вот так тебе докучаю — но мне правда будет очень трудно верить, что ты есть, если окажется, что я не нравлюсь Молин Лунд».

Йеспер останавливается у кровати и благосклонно кивает бежевому столику в форме куба: «Что я делал в Лемминкяйсе? Да так, ничего, встречался с ребятами, это был полный сюр, но в целом недурно, мне понравилось. Ёлки, снег, конец света. Что, милая? Зачем мы вообще туда поехали? Ну, смотри. Там живет один специалист. Его зовут Ульв, и он устраивает вечеринки для самого себя. Такие, как он — редкость. Обычно людям, чтобы зажечь, нужен кто-то еще. Иначе неинтересно. А Ульв не такой. Ему никого не надо, ему хорошо и так. Потому его и называют Изи-чиль. Вот представь: вечером берешь себе выпить, ставишь пластинки, танцуешь, болтаешь сам с собой. Вроде как я сейчас. Только круче. Утром нормальные люди идут на работу, а ты еще чилишь». — Йеспер отдергивает занавески с оборками; снаружи за балконным окном темное пасмурное небо. На балконе видны влажные следы от капель.

— Вы, наверное, слышали, что наркотики — это напрасная трата здоровья? — Другой конец качелей ударяет в землю, когда юнец проходит середину. — Побег от реальности, бессмысленная блажь и прочее? — Это риторический вопрос, и Зиги отвечает на него сам: — Всё это чистая правда. Кокос делает тебя мудаком, шмаль — идиотом… Держитесь подальше от этой дряни, она притупляет разум и, честно сказать, опасна для незрелого организма. Она того не стоит. — Зиги спрыгивает с качелей, песок разлетается из-под его кед. — Но только не данный препарат! Те, кто делают такие обобщения, просто не пробовали… — он выдергивает из заднего кармана бумажный пакетик и трясет им у Тереша перед носом, — …самарский амф! Вы даже не представляете, как вам повезло! Я сегодня непозволительно щедр! Сам не знаю, зачем я его продаю. Не лучше ли приберечь его для себя? — Черные глаза Зиги блестят в сумерках. — Этот стафф такой новый, что у него даже еще нет названия! Девчонки называют его красными или вишневыми спидами, парни говорят «самарский амф». Это потому, что он из Самарской Народной Республики. Всё хорошее в этом мире делается в Самарской Народной Республике. Его возят к нам через Серость. Первый в мире наркотик для регулярного применения, придуманный коммунистами! У них его принимают энтропонавты в Серости, чтобы ничего не бояться! Но что, если закинуться им для кайфа? Это очень новаторски, очень прогрессивно. «Летучий коммунист»! Так его называют в Грааде. Но лично я… Знаете, как я его называю? — Тени под скулами Зиги, его черные брови и складки в уголках глаз придают ему злодейский вид.

— Ну? — спрашивает Тереш.

— Химическая свадьба, — отвечает Зиги. — Я называю его «химическая свадьба».

Ему хочется, чтобы весь мир рассказал ему всё. Обо всем. И Хан сдержанно кивнул бы в ответ, выразив свою скромную признательность. Признательность Инаята Хана.

Над головой, в темном небе осеннего вечера, кучевые облака утопают друг в друге. Медленно и плавно. Йеспер обхватывает голову руками и сжимает. Синий от холода рот медленно открывается, из легких вырывается хрип, живот судорожно сотрясается в приступе кашля. Пятки оставляют борозды в песке, руки дрожат, но ничего не меняется. Он всё помнит. Пятьдесят второй год застыл внутри черепа: причудливый, невозможный музейный экспонат, копия утраченного мира. Всё тот же сладостный аромат — и всё тот же неумолимый факт, вес которого не переоценить: туда нельзя вернуться.

— Как ты могла допустить это? — повторила Карла. — Мы делали все возможное, чтобы правильно воспитать тебя. Это просто, просто, просто… — Закрыв лицо руками, она заплакала. — Как ты смогла сделать это? — причитала она, — После всего, что мы сделали для тебя, это твоя благодарность? Ты вырвалась на волю и… и… совокуплялась с парнями, как сука во время течки. Ты испорченная, развращенная, дрянная девчонка!

Приют был местом звенящей тишины, где тощие дети с жестокими лицами издевались над его молчанием; два мальчика подбегали к нему, один из них зажимал руками рот, а другой — уши. Если никого из взрослых не оказывалось рядом, они пинали его. Почему? Просто так. Возможно, потому, что в обширном классе жертв имеется еще один подкласс: жертвы жертв.

Пока на маленьком костерке (не дай Бог увидят дым!) будет готовиться его ужин, он будет читать, и неважно что: дешевый порнороман, или, может быть, «Майн кампф», или книжку комиксов, или одну из реакционных газетенок, или «Сыновья патриотов». Когда дело касалось печатного слова, Флегг был читателем на любой вкус.

Казалось бы, причём тут Трилон?..

За час, который им понадобился, чтобы добраться до Спрингфилда, Рею Флауэрсу звонили: доктор, сообщивший, что люди мрут как мухи, он считал, что правительство, сцепив зубы, лжет об изобретении вакцины; медсестра, сказавшая, что тела мертвых вывозят из больницы Канзас-Сити на грузовиках; бредившая женщина, утверждавшая, что все это проделки пришельцев из космоса; какой-то фермер, поведавший, что военные только что закончили копать огромный ров в поле рядом с шоссе № 71 южнее Канзас-Сити, и полдюжины других, со своими собственными историями.

Затем в эфире раздался грохот, доносившийся из-за дверей студии.

— Открой! — выкрикнул сдавленный голос — Именем Президента Соединенных Штатов, открой!

Рей взглянул на часы. Без пятнадцати двенадцать.

— Что ж, — сказал он, — похоже, что десант высадился. Но мы продолжим отвечать на звонки, мы…

Раздался треск автоматной очереди, ручка студийной двери упала на пол. Из пробитой дыры потянулся голубой дымок. Дверь распахнулась, и полдюжины солдат в респираторах и полной боевой выкладке ввалились внутрь.

— Несколько солдат ворвались в мою студию, — успел сказать Рей. — Они вооружены… они выглядят так, будто готовы начать операцию в Нормандии, как это было во Франции пятьдесят лет назад. Только вот на лицах у них респираторы…

— Выключи эфир! — выкрикнул детина с нашивками сержанта на рукавах. Он угрожающе повел дулом автомата на кабину, откуда шло вещание.

— А я не согласен! — ответил ему Рей. Внутри у него все похолодело, и когда он тушил сигарету о пепельницу, то заметил, как у него дрожат пальцы. — Эта станция зарегистрирована как независимая…

— Я аннулирую твою станцию! Немедленно заткнись!

— Нет, — снова повторил Рей и повернулся к микрофону. — Дамы и господа, мне приказали прекратить передачу, но я не подчинился приказу, мне кажется это правильным. Эти люди действуют как нацисты, а не как американские солдаты. Я не…

— Последняя возможность! — Сержант прицелился.

— Сержант, — произнес один из солдат, стоявший у дверей, — мне кажется, вы не можете вот так…

— Если этот человек произнесет еще хоть одно слово, уничтожить его! — приказал сержант.

— Кажется, они собираются застрелить меня, — произнес Рей Флауэрс, и в следующее мгновение стекло его кабины разлетелось, рассыпавшись брызгами на панель управления. Откуда-то раздался визг обратной связи. Сержант выпустил всю обойму, расстреливая панель управления, и визг оборвался. Лампочки на коммутаторе продолжали мигать.

На здании Первой баптистской церкви в Атланте красной краской было написано следующее:

Дорогой Иисус! Вскоре я увижу Тебя. Твой друг Америка.

Один юноша доверительно сообщил Ларри, что хочет реализовать мечту всей своей жизни. Он отправится на стадион «Янки», голым пробежится вдоль поля, а потом займется мастурбацией. «Единственный шанс в жизни, приятель», — сказал он Ларри, зажмуриваясь, а потом побрел прочь.

Он интуитивно разбирался в технике; он управлялся с ней так же, как некоторые ученые- идиоты могут в уме умножать и делить семизначные цифры. Это вовсе не было познавательным или мыслительным процессом; просто взгляд его блуждал по насосному приспособлению, а потом руки стали двигаться все быстрее и увереннее.

Это путешествие по Нью-Йорку Ларри Андервуд никогда не забудет. Он поймал себя на мысли, что Рита не так уж и ошибалась насчет Толкиена. Толкиена с его сказочными землями, видимыми сквозь призму времени, с полубезумными, полуэкзальтированными образами, эльфами и феями, троллями и злыми волшебниками. Ничего подобного в Нью-Йорке не было, но изменилось все настолько и столь многое выбилось из привычного ритма, что невозможно было не думать об этом в терминах фантастки. Мужчина, висящий на фонаре на углу Пятой авеню и Пятьдесят Четвертой Восточной, в самом центре делового квартала, с табличкой, прикрепленной к груди: «ГРАБИТЕЛЬ». Кошка, лежащая на шестиугольном мусорном бачке (на одной из сторон его все еще была наклеена афиша бродвейского спектакля), кормящая котят и наслаждающаяся утренним солнышком. Молодой парень с улыбкой до ушей и чемоданчиком, подскочивший к ним и предложивший Ларри миллион долларов за разрешение попользоваться его женщиной четверть часика. Миллион, очевидно, находится в чемоданчике. Ларри взвел курок пистолета и посоветовал парню засунуть свой миллион в. другое место. «Конечно, приятель. Убери эту штуку, хорошо? Не стоит винить мужчину за попытку, ведь так? Приятного вам дня. Пока».

Изнасилование. Но как же это кто-то захочет изнасиловать меня, ведь я беременна. Но никто не знает об этом, даже Гарольд. И даже если ты заговоришь, обратившись к предполагаемому насильнику: «Не будете ли вы так любезны не делать этого, потому что я беременна», неужели ты действительно считаешь, что тебе ответят: «Боже, леди, простите меня, пойду-ка я лучше изнасилую другую девчонку»?

Ксеноэтология — молодая и пока довольно бестолковая наука. Успев обзавестись сложнейшей терминологией, она не обзавелась главным: пониманием изучаемого предмета. Надавал явлениям неудобопроизносимых кличек — вот тебе и наука, и занимайся ею всю жизнь не без удовольствия. Иллюзия понимания сути. Многим достаточно и иллюзии.

«Чем больше косяк рыб, — говорил Конрад, — тем он неповоротливее. Его вектор определяет количество особей, избравших то или иное направление. Если какая-либо рыбешка выбьется из стаи, стадный инстинкт тотчас гонит ее назад. Однажды провели эксперимент: речному гольяну — одному из стаи — удалили передний мозг, отвечающий за реакции объединения. Особи стало безразлично — следует ли она в русле большинства или нет; она решительно плыла туда, куда считала нужным, невзирая — плывут ли за ней другие. И — представляешь? — вся стая плыла следом! Дефект мозга сделал инвалида лидером».

Сколько нужно программистов, чтобы поменять лампочку?» – «Ни одного». – «Почему?» – «Потому что лампочки – это железо, а программисты железом не занимаются

Лейтенант, упершись руками в стол, делал глубокие судорожные вдохи, будто вынырнул с приличной глубины. В комнате уже было совсем не душно, и не жарко, и не муторно, и не хотелось застрелиться, чтобы избавиться от бессмысленного мучения, по ошибке названного жизнью.

– Участники контакта и авторитетные эксперты интернета утверждают, что пришельцы намного умнее нас. Возможно ли это? Как вы считаете?

– Глупость какая! – с чувством произнесла Светлана Спасская, и камера взяла ее лицо крупным планом.

– Аргументируйте! – задорно предложил Владлен.

– Нас создал Господь, – объяснила Светлана Спасская, – по своему образу и подобию. Он что ж, по-вашему, тупее пришельцев? Так что пришельцы не умнее нас, а глупее. Это… или как вот многие говорят, будто женщины глупее мужчин. А чем мы глупее? Чем? У женщин тоже свой ум! И мы не хуже! Вот я певица, но безумно, безумно люблю логарифмы! Еще со школы, с уроков информатики. – Она замолчала и гордо тряхнула головой в каске.

– Аплодисменты Светлане Спасской, которая любит логарифмы! – торжественно провозгласил ведущий, и зал захлопал.

— По мне, так ничего смешного, — заметила Джил. — Наверняка вы будете ужасным тираном.

— Что? — Рыцарь, расхохотавшись, погладил её по голове, и Джил это просто взбесило. — Наша юная дева, оказывается, тонкий политик? Не бойся, милая. Я буду править этой страной так, как пожелает моя госпожа, которая станет королевой. Её слово будет законом для меня, а моё — для подданных.

— Там, откуда я пришла, — заявила Джил, которой с каждой минутой он нравился всё меньше и меньше, — не очень-то жалуют мужчин-подкаблучников.

— Уверяю, твоё мнение на этот счёт изменится, когда выйдешь замуж, — ответил рыцарь, которого это явно позабавило.

Ричардс зашел в кабинку, где на полочке под зеркалом лежали зубные щетки, завернутые в целлофан, электробритва, мыло и начатый тюбик пасты. Тут же находился душ и туалет. Табличка на зеркале гласила: «Относитесь бережно к общественной собственности». Под ней кто-то нацарапал ответ: «Я отношусь бережно только к собственной заднице».

Что есть истина? Как видно из евангельски-неканонического диалога, приведенного в эпиграфе, явление истины в обществе людей всегда определённо и обусловлено историческим временем и местом действия. Истина в обществе всегда жизненно конкретна. Оторванных от жизни конкретно не определённых “истин вообще” не бывает. Именно по этой причине и не возможно объединиться на принципе “просто верить, как веровали отцы и деды”, поскольку они жили в иное время, с иным конкретным выражением истины самой по себе и её субъективно обусловленным пониманием и недоразумением множеством людей.

Честно говоря, при чтении текстов от Внутреннего Предиктора появилось желание почитать Коран в хорошем переводе на русский язык.

Сима, имевший широкий кругозор благодаря тому, что в порнографических журналах с цветными фотографиями и пояснениями на шести языках он мог разобрать текст на английском языке, остро ощущал превосходство и страдал от того, что этого не замечали и не ценили окружающие.

До госпиталя он доехал в битком забитом людьми автобусе компании ''Миллибус'', где и вышел. На стене висел огромных размеров щит, на котором было изображено, как Бабрак Кармаль участливо кладет руку на грудь раненному, лежащему под капельницей, а тот преданно смотрит в глаза вождю. Дальше Сима пошел пешком.

Он прошел мимо рекламных щитов на перекрестке, расхваливающих безопасные на любых дорогах шины ''Иокагама'' и трактора ''Союзмашэкспорта'', мимо ресторана, на котором по-русски и на фарси было написано ''Дружба'', и не успев дойти до книжного магазина рядом с редакцией газеты ''Кабул нью таймс'', как вдруг рядом с ним притормозила светлая ''Волга'', из нее вышел высокий улыбчивый мужчина и спросил:

• Вы Сима Хасанзаде?

Встречу Сима представлял немного по- другому, озадачила его и машина советской марки, он молча, изумленно глядел на незнакомца, и, наконец, выдавил:

• Йэс, сэр...

• Я привез вам книгу. Но это библиотечный экземпляр. Прошу вас, распишитесь здесь, и здесь, и оставьте нам свой адрес.

Ошеломленный стремительным напором, Сима нацарапал свою подпись на каком-то листочке и продиктовал адрес своей комнатки, которую он снимал на втором этаже небольшой улочки в индусском квартале.

Не прошло и трех минут, как Сима уже стоял один у дороги, сжимая в руках увесистый том в твердой обложке.

Вечером Сима с трепетом рассматривал книгу, изучая штампы и различные пометки, выискивая, а вдруг в книге уже содержится зашифрованный для него приказ.

На титульном листе стоял лиловый штамп, заявлявший, что книга является собственностью Кэмполино Хай Скул города Морага, штат Калифорния, а круглая печать ниже гласила, что книга передана американским корпусом мира в библиотеку американского посольства в Кабуле. Особый трепет у Симы вызвал библиотечный формуляр на внутренней стороне обложки, где были записаны имена прежних читателей книги.

Пат Джонсон, Сэм Вортенбергер, Глория Дэйр, Бренда Аточи, Ваши Аллах Ариан... Сима взял шариковую ручку и с наслаждением вписал в свободную строчку свое имя, а в графе ''кондишин'' написал ''гуд''. Вписав себя, он почувствовал себя счастливым, как бы приближенным к аристократическому клубу читателей книги ''Женерал курс оффис''. Потом к этому чувству приплелась какая-то ревность к некому Вали Ариану, первым прочитавшим эту книгу в Кабуле, но все смыло, заслонило его воображение, представившее перед ним Глорию Дэйр. Он стал фантазировать, о чем бы они говорили, если бы она вдруг зашла сейчас в эту комнату, и чем бы они занялись потом...

Я случайно.

Азиатские ребята начитывали крэп сразу на китайском, корейском и японском. Говорили, что за этими порноидолами прячется невидимая армия нлп-технологов, воюющих за умы желтой молодежи. Но русскому слуху их боевые уховертки не угрожали. Азиатский крэп Маня слушала и смотрела именно потому, что общий смысл балета был ей непонятен. Ум отдыхал, изредка позволяя себе ироничное сомнение в подлинности происходящего.

Он сделал заказ, расплатившись венесуэльской криптой. Ни одного номера или пароля в электронной памяти. Сложные комбинации цифр и символов, ручной каллиграфией нанесенные на папиросную бумагу. Как приятно потом завернуть в эту же бумажку немного медицинской марихуаны — и превратить будущую улику в релакс.

религиозная вера — эмо-компенсатор второй сигнальной системы, говорил университетский батюшка, она сглаживает нестерпимые смыслы, порождаемые хаосом сталкивающихся слов

— Мы дернули, — сказала Няша. — Ты забыл?

— Ага, — ответил Иван, — дернули. А что мы дернули?

— Счастливый, — сказала Няша. — Как тебя штырит классно. Прешься в моменте. А я вот ничего забыть не могу. Вообще ничего и никогда.

— Да плюнь, — сказал Иван, — что, сам, что ли, таким не был? Давай поговорим лучше… Со мной, знаешь, что-то странное творится. Как будто с ума схожу. Вроде все про себя помню, но так, словно не про себя, а про кого-то другого… Понимаешь?

— А чего тут не понять? — спросил Валерка. — Ты сколько уже не пьешь?

— Две недели, — ответил Иван. — Сегодня как раз.

— Так чего ж ты хочешь. Это у тебя черная горячка начинается.

— Нет, — сказал Иван, — не может такого быть. Мне главврач сказал, что она раньше чем через полгода не бывает.

— Ты их слушай больше. Может, они думают, что ты через неделю первомай отметишь, и утешают — чтоб не мучился зря.

— Все равно, — сказал Иван, — не в этом дело. Я, представляешь, детства не помню. То есть помню, конечно, — могу в анкете написать, где родился, кто родители, какую школу кончил, но это все как-то не по-настоящему, что ли… Понимаешь, для себя ничего вспомнить не могу — для души. Закрываю глаза — и чернота одна, или груша желтая, если лампочка отпечатается…

По двору торопливо пробежали дети с помойки и скрылись за углом. Последним бежал мальчик, искавший спички.

— Ну ты загнул, брат, — сказал Валерка. (Пока Иван говорил, он добил третью бутылку.) — Да кто ж его помнит, детство-то? Я тоже только слова одни помню. Так что можешь считать, с тобой все в порядке. Вот когда картинки всякие вспоминать начнешь — это и будет черная горячка. И потом, какого мира его помнить-то, детство? Чего в нем хорошего?

— За кого же вы нас считали? Если уж невежественный дон Рэба догадался о… скажем так, не совсем обычном происхождении Руматы Эсторского, неужели контрразведка страны, столетиями ведущей войны, не засекла бы ваших людей? Этот номер с успехом прошел у вас на Саракше с его своеобразной теорией мироздания, но на Гиганде гипотеза об обитаемости иных миров существует уже пятьсот лет! А легенды о том, что человек упал на поверхность Гиганды с небес — и того дольше!

— Это преамбула? — вежливо поинтересовался Корней.

— Это пиздец! — рявкнул герцог. — Всему вашему прогрессорству и всесилию.

Начертательное мироздание как самая слабо известная область начертательной магии упоминалось в книге Я. П. Невструева «Уравнения математической магии». Упоминалось как высшая ступень оной магии. Описывалось оно системой вариативно-интегральных уравнений Гора-Желязны в анизотропном поле арт-потенциала Ройо-Уилана-Дали. Система квадратурных решений не имела и считалась медленно, поскольку содержала неопределимый параметр — «кси», — с легкой руки Кристобаля Хозевича Хунты названный «каприз». «Каприз» сводил на нет все попытки осуществить заклинание в режиме реального времени, уводя результат в неопределенно-туманное будущее. Поэтому дальше вульгарной материализации нарисованного яблока и привораживания девиц при помощи их портретов начертательная магия не пошла, породив только еще одну из лабораторий отдела Абсолютного Знания — лабораторию поиска Абсолютного Штриха.

А потом случилось еще одно событие, о котором Пушкин не упомянул. Давление с моих глаз и ушей переместилось на затылок и как бы продавило его, мягко вмяв мой череп до самого центра головы — и какие-то разъятые части моего мозга (я до этого не знал, что они разъяты) выгнулись, соединились между собой и даже как бы защелкнулись, прочно зацепившись друг за друга.

Я понимаю, как это странно звучит, но так оно и было. И мне понятно, почему Пушкин молчит: попробуй найди для такого внутреннего щелчка удачное сравнение (мне приходит на ум только английский замок — но не ставить же его, право, в голову нашему русскому пророку, заклюют конспирологи).

Стоявший на моем столе массивный эбонитовый телефон даже не был подключен к линии — и я отчего-то находил в этом особую и высшую привилегию. Таким телефоном не мог похвастаться ни один диктатор, серый кардинал или масонский главарь. Это я знал точно.

Полосы ткани обвили его ноги, обтянули грудь и спину и заставили его принять неудобную позу: присесть на корточки и плотно прижать грудь к коленям, откинув голову далеко назад. Получилось что-то вроде позы зародыша, наблюдающего за визитом папы.

Лучше поиграем. Не зря ведь консолька у нас. Все-таки могут пиндосы, когда хотят, ой могут… Пятая «GTA» — вещь… За нее можно и Ирак простить, и в принципе Ливию. Но не Украину.

Кеша загрузил последний сэйв — и пошел, бородатый и патлатый (каким сделал своего любимого бандита Тревора), по улице чуть прикрытого фиговым листком Лос-Анджелеса. Какой-то встречный анимационный негр, которого Кеша толкнул, начал, жестикулируя, качать права. Глядя на титры, Кеша с наслаждением заряжался мультикультуризмом в потоке отборного негритянского мата.

Вряд ли создатели имели это в виду, думал Кеша, но если Тревору приклеить в парикмахерской длинную бороду, сделать длинный хайр, а потом еще надеть черные очки, получался вылитый Радуев в расцвете сил. Диверсионно-штурмовой батальон чеченских шахидов в змеином сердце Пиндостана. Можно нормально так отдохнуть, снять стресс.

— Ты как говоришь с полковником Радуевым, пиндосская собака? — грозно спросил Кеша, нажал «LB», чтобы открылась оружейная распускалочка, и выбрал свой любимый автоматический шотган с глушителем и дисковым магазином.

Жизнь понемногу становится все жестче, вздохнул Кеша. Раньше одной рабочей смены хватало на целую неделю. А сейчас приходится выходить на работу каждые пять дней. Или даже четыре. Инфляция, как говорит Анонимус, есть способ заставить время течь быстрее, вынудив нас работать чаще. Вот только на самой работе время почему-то течет все медленнее и медленнее. Выходит, мы теперь работаем не просто чаще, но и дольше. Но про это пандиты помалкивают…

«А ведь Караев придумал и нарисовал этих овечек, — проартикулировал он новую мысль. — И все кирпичики, и домик, который овечки строят. Самое жуткое в том, что овечки мне даже нравятся… Значит, мне близка какая-то часть души убийцы. И я — пусть хоть в чем-то незначительном — устроен так же, как террорист…»

Кеша сосредоточился и испытал раскаяние и горький стыд.

— Я встретил во сне мудрого улема, — продолжал Караев. — Он спросил меня: «Как ты живешь, Бату?» Я объяснил, что меня до сих пор не могут поймать, но дважды в день подвергают позорному унижению, наряжая японской школьницей. Улем вздохнул и сказал: «Мне кажется, Бату, где-то в анализе ситуации ты совершил ошибку». — «Почему?» — спросил я. «Ну представь, какая у тебя будет эпитафия: „Мир ловил меня, но не поймал. Но все равно ебал два раза в день“». Я почувствовал обиду и ответил так: «При всем уважении, мудрый улем, мне неважно, какая у меня будет эпитафия в вашей голове. Мне и в своей проблем хватает…» Но в моей душе что-то разладилось.

Кабинет Бориса Емельяновича был отгороженной шкафами частью огромного зала, как и кабинет Бориса Григорьевича, только внутри, занимая практически все место, стоял огромный, лоснящийся смазкой танк «M–1 Abrams». У стены были две бочки с горючим, на которых стояли телефон и четырехмегабайтная «супер эй–ти» с цветным ВГА–монитором, при взгляде на которую Саша сглотнул слюну.

– Триста восемьдесят шестой процессор? – уважительно спросил он. – И винт, наверно, мегабайт двести?

– Этого не знаю, – сухо ответил Борис Емельянович, – у Итакина спрашивай, он мой механик. Чего там тебе подписывать?

Тогда фараон спросил, почему человеку приходится так много страдать в жизни, если он был создан, чтобы наблюдать веселые фокусы. Джеди ответил, что человек в своей гордыне нашел фокусы создателя малоинтересными и стал проявлять больше любопытства к вещам, которые были сотворены просто как декорация. Это оскорбило бога, и с тех пор он стал показывать человеку только такие фокусы, которые захватывают все его внимание целиком.

— Шеф, вот скажите честно, вы что угодно можете обосновать с точки зрения добра и справедливости? — спросил я.

Гесер подумал. Почесал кончик носа.

— В целом, наверное, да. Но ты не переживай, это ко всем приходит с возрастом.

– Удачи, – сказал я, – береги руку.

Он улыбнулся и полез в карман куртки.

– Спасибо, Док, – сказал он, – тут кое-что для тебя. Путь может оказаться долгим.

Он положил мне в руку склянку и указал на уборную.

– Лучше сделай это прямо здесь, – продолжал он, – тебе ведь незачем приземляться с чем-то незаконным на руках.

Я согласился и быстро прошел в туалет. Выйдя, я вернул ему склянку и сказал:

– Чудесно. Мне уже похорошело.

– Вот и славно, – ответил он, – мне кажется, это вся помощь, которая тебе может здесь понадобиться.

Ветер метался вокруг, не трогая меня. Я посмотрел на Светлану и услышал, как ломается невидимая стена, всегда стоявшая между нами. Ломается – чтобы замкнуть нас в барьер. Развевающиеся волосы упали вокруг лица Светы мягкой волной.

– Ты все истратил на себя?

– Да, – сказал я.

– Все, что собрал?

Она не верила. Не могла поверить до сих пор. Светлана знала, какова цена за взятую взаймы Силу.

– До последней капли! – ответил я. Мне было легко, удивительно легко.

– Зачем? – Волшебница протянула руку. – Зачем, Антон? Ты мог остановить эту бурю. Мог осчастливить тысячи людей. Как ты мог – все на себя?

– Чтобы не ошибиться, – объяснил я. Было даже неудобно, что она, будущая Великая, не понимает такой малости.

Водитель никогда еще не подвозил такой странной компании — белый парень с физиономией хохла, черный как смоль негр и маленький раскосый азиат. Причем все трое совершенно свободно говорили не то по-фински, не то по-шведски. Но — чего только в жизни не бывает…

— Нет, я тебя не понял, — прозвучало где-то в паре шагов. — Я на отдыхе, слышь? Ты сам решить не можешь?

Антон скосил глаза на соотечественника. Особой радости это не принесло. Земляк был крепок телом, широк в плечах, щедро озолочен. Дорогие костюмы он носить уже научился, а вот повязывать галстук от Hermes — еще нет. Нет, конечно, галстук был завязан, но таким «колхозным» узлом, что стыдно было на него смотреть. Из-под расстегнутого пальто из бордового кашемира торчал смятый шарф.

Новый русский поймал его взгляд, поморщился, пряча мобильник, и снова уставился на часы. Антон отвел глаза.

Третье поколение, как обещают аналитики. Надо дождаться третьего поколения. Внук этого разбогатевшего и ухитрившегося остаться живым бандита будет вполне приличным человеком. Надо лишь подождать.

Здороваясь с немногочисленными жителями, я дошел до нашего дома. Светлана оккупировала мой гамак – с бутылкой пива и книжкой «Фуаран – вымысел или правда?», открытой уже на последних страницах.

– Интересно? – спросил я.

– Угу, – кивнула Светлана. Пиво она пила совершенно по-простецки, из горлышка. – Веселее, чем «Папа и море» Туве Янсен. Я теперь поняла, почему раньше печатали не все сказки о мумми-троллях. Последние – совершенно не детские. У Туве Янсен явно была хандра, когда она их писала.

– Писатель тоже имеет право на хандру, – сказал я.

– Если пишет детские книги – то не имеет! – сурово ответила Светлана. – Детские книги должны быть добрыми. А иначе – это как тракторист, который криво вспашет поле и скажет: «Да у меня хандра, мне было интереснее ездить кругами». Или врач, который пропишет больному слабительного со снотворным и объяснит: «Настроение плохое, решил развлечься».

Парень нахмурился. Теперь уж он точно не был настроен дружелюбно.

– Мистер, не знаю, как вас там… Это частная территория. Она закрыта для посетителей. Прошу вас, пройдемте к выходу.

Он сделал шаг ко мне и даже протянул руку, всем своим видом выражая готовность вывести меня силой.

– Вы присутствовали здесь, когда убили Виктора Прохорова? – спросил я.

– Кто вы такой, собственно говоря? – Парень насторожился.

– Я его друг. Сегодня прилетел из России.

Парень изменился в лице. Начал пятиться, пока не уперся в дверь, из которой пришел. Толкнул ее – но дверь не открылась. Каюсь, в этом была моя вина.

Теперь уже парень пребывал в полнейшей панике.

– Мистер… я ни в чем не виноват! Мы все скорбим от гибели Виктора! Мистер… товарищ!

Последнее слово он произнес по-русски. Из какого старого боевика он его запомнил?

– Да что с вами? – Теперь уже растерялся я. Подошел к нему ближе. Неужели мне повезло, и я с ходу наткнулся на человека, который что-то знает, который причастен к убийству? А иначе – с чего такая паника?

– Не убивайте меня, я ни в чем не виновен! – выпалил парень. Кожа его теперь была белее грима. – Товарищ! Спутник, водка, перестройка! Горбачев!

– Вот за последнее слово в России точно могут убить, – пробормотал я и полез в карман за сигаретами.

Есть такие слова, от которых человек впадает в ступор без всякой магии.

К примеру: «Расскажи что-нибудь смешное». Даже если вы только что просмотрели финал КВН, прочитали свежий том Пратчетта и отрыли в интернете десяток действительно смешных и свежих анекдотов – из головы все вмиг вылетает.

Еще хорошо действуют слова «Сядь и подумай». Мне сразу вспоминается школа, контрольная по алгебре или какое-нибудь четвертное сочинение, усталое лицо учителя, который ничего хорошего от подопечных уже не ждет.

Эх, жиза.

Я наклонился к Наде и тихо спросил:

– Как ты ему помогла?

Обернувшись на Кешу, Надя привстала на цыпочки и прошептала мне в ухо:

– Я сказала, что, если он сейчас же не скажет свое дурацкое пророчество, я его изобью и всем расскажу, что его побила девчонка.

– И он поверил? – спросил я.

– А я ему дала по носу.

Со мной в детстве тоже работало.

Мальчик молчал. Мужчина скосил глаза и посмотрел на него. Эразм медленно водил рукой над примятыми стеблями травы – и те поднимались, тянулись к его пальцам.

– У тебя есть сродство к царству растений, – неохотно признал мужчина. – Это более подобает ведьме, чем магу, но Сила всегда находит неожиданные выходы… Но не забывай, что ты пророк. Кто победит в сражении на холме?

– Король, – мгновенно ответил Эразм. Недоуменно заморгал, поднял голову: – На каком холме?

– Не важно. Ты предсказываешь будущее, пусть пока и неумело. А скажи-ка… кто через три-четыре сотни лет будет править на Капитолийском холме?

– Негр воссядет на трон и славить его будут как миротворца, но пошлет он железных птиц через океан, чтобы завладеть сокровищами ливийскими и персидскими, и случится от того великая война и потрясения в мире… – медленно, будто сонно, произнес мальчик.

– Хм… – Спутник Эразма почесал кончик носа. – Нет, ты все-таки еще далек от главного пророчества. Слишком много ошибок. Итальянцы вечно воюют с арабами, но как может чернокожий править в Риме? Персия – ладно… но в Ливии нет никаких сокровищ, одна лишь пустыня, рождающая только бесполезное черное масло. И даже если через триста лет в мире будут железные птицы – то какой еще океан? Италию от Ливии отделяет лишь море. Нет, многовато ошибок…

Молодая мамаша сосредоточенно и непреклонно толкала вперед детскую коляску, будто не замечая окружающего ее кошмара. Мне вдруг представилось, как где-то примерно здесь, только семьдесят лет назад, такая же молодая женщина толкала тачку, вывозя землю со строительства противотанковых рвов – к Москве подступали фашисты. Но если тогда ее мучительный труд был осмысленным подвигом, то теперь подвиг стал бессмысленной и трудной мукой.

Шварценеггер поволок ее вдоль длинного сталинского дома. Через несколько шагов Мария приноровилась к его быстрой поступи и затрусила рядом, держась за рукав его плаща. Она чувствовала, что стоит ей сбавить шаг, и рука Шварценеггера из галантно предоставленной ей точки опоры превратится в стальной рычаг, который безжалостно потащит ее по мостовой, и эта мысль отчего-то наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало в самом низу живота и теплыми волнами растекалось по телу.

Было тяжело смотреть на этих людей и представлять себе мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты с детства, и, в сущности, для них ничего не изменилось из-за того, что теперь их обманывали по-другому, но топорность, издевательская примитивность этих обманов — и старых, и новых — поистине была бесчеловечна. Чувства и мысли стоящих на площади были так же уродливы, как надетое на них тряпье, и даже умирать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, разве дело со мной обстоит иначе? Если я точно так же не понимаю — или, что еще хуже, думаю, что понимаю — природу управляющих моей жизнью сил, то чем я лучше пьяного пролетария, которого отправляют помирать за слово «интернационал»? Тем, что я читал Гоголя, Гегеля и еще какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

— Вот как, — сказал Чапаев. — Какие вы интересные знаете слова.

— О, до вас в этой области мне далеко. Кстати, не объясните ли вы, что такое зарука?

— Как? — наморщился Чапаев.

— Зарука, — повторил я.

— Где это вы услыхали?

— Если я не ошибаюсь, вы сами только что говорили с трибуны о своей командирской заруке.

— А, — улыбнулся Чапаев, — вот вы о чем. Знаете, Петр, когда приходится говорить с массой, совершенно не важно, понимаешь ли сам произносимые слова. Важно, чтобы их понимали другие. Нужно просто отразить ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, на котором говорит масса, а я предпочитаю действовать напрямую. Так что если вы хотите узнать, что такое «зарука», вам надо спрашивать не у меня, а у тех, кто стоит сейчас на площади.

Настоящие иностранцы, которых в Москве развелось невероятное количество, в целях безопасности уже много лет одевались так, чтобы ничем не отличаться от обычных прохожих. Представление о том, как выглядит обычный московский прохожий, большая их часть получала, понятное дело, из передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь показать москвичей, бредущих за призраком демократии по выжженной пустыне реформ, в девяноста случаях из ста давало крупные планы переодетых москвичами сотрудников американского посольства, поскольку выглядели они гораздо натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, несмотря на сходство Кавабаты с приезжим из Ростова — а точнее, именно благодаря этому сходству и особенно тому, что он не особенно походил на японца лицом, — сразу делалось ясно, что это чистокровный японец, вышедший на минуту из своего офиса в московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним из тех маршрутов, которыми пользуются только иностранцы, — нырял в темные проходные дворы, сквозные подъезды и дыры в проволочных заборах, так что Сердюк через несколько минут полностью потерял ориентацию и во всем стал полагаться на своего стремительного спутника. Довольно скоро они вышли на темную кривую улицу, где стояло несколько ларьков, и Сердюк понял, что они прибыли к месту назначения.

— Что будем брать? — спросил Сердюк.

— Я думаю, литр сакэ, — сказал Кавабата. — Будет в самый раз. Ну и чего-нибудь из еды.

— Сакэ? — удивленно спросил Сердюк. — Разве тут есть сакэ?

— Тут как раз есть, — сказал Кавабата. — В Москве всего три палатки, где можно взять нормальное сакэ. Почему, по-вашему, мы здесь офис сделали?

«Шутит», — подумал Сердюк и поглядел на витрину. Набор был самым обычным, за исключением того, что среди бутылок стояли несколько незнакомого вида литрух с этикетками, густо покрытыми иероглифами.

— Черного сакэ, — сказал Кавабата в прорезь ларька. — Две. Да.

Любовь, в сущности, возникает в одиночестве, когда рядом нет ее объекта, и направлена она не столько на того или ту, кого любишь, сколько на выстроенный умом образ, слабо связанный с оригиналом.

Молодой и явно одинокий мужчина… «Женя! – поправила она себя. – Его зовут Женя». Так вот: молодой и одинокий Евгений на протяжении нескольких недель едва ли не каждый вечер заходит к ним в магазин. Не просто в магазин, а именно в ее, Верин, отдел. Смущаясь, заказывает трогательный холостяцкий ужин – стакан сока и пару каких-нибудь пирожков. Иногда просит завернуть выпечку «с собой». Растерянно хлопает длинными ресницами, отвечает невпопад и неотрывно смотрит на ее, Верины, руки. Это что-то значит? Какое-то время Вера убеждала себя, что – нет, ничего это не значит. Мало их, что ли, постоянных покупателей? Но потом насела сменщица тетя Нина, которой взбрело в голову непременно выдать девушку замуж: дескать, смотри, девка, какой парень – и опрятный, и скромный, и здоровается всегда, и разговаривает грамотно, и на тебя поглядывает благосклонно, с интересом. Чем не пара? «Глупости!» – решительно обрывала ее Вера, а сама на следующий вечер украдкой перепроверяла – действительно, опрятный; действительно, благосклонно. Если Евгений появлялся раньше привычного времени – например, когда они с девчонками перекусывали, чай пили, – Светка из молочного отдела пихала Веру острым локтем в бок и, посмеиваясь, шептала: «Гляди, гляди! Твой пришел!»

Конечно, никакой он не ее. И до сегодняшнего дня она вообще не могла для себя решить, хочется ли ей, чтобы он стал ее. Он… странный. Не просто скромный, а робкий, словно школьник. Такой и в кино-то никогда не позовет, а она сама в жизни не станет навязываться, ни за что первая не сделает шаг! Еще он рассеянный какой-то – то вроде улыбается, беседу поддерживает, а то вдруг становится отрешенным, будто задумывается о чем-то так глубоко, что перестает замечать все вокруг. И глаза у него воспаленные – то ли болеет постоянно, то ли ночами не спит. Кто он? Поэт, ученый? А вдруг действительно чем-то серьезным болен? Да и нужен ли ей такой нерешительный кавалер? Мужчина должен быть мужчиной – сильным, храбрым, ответственным, надежным. Подкаблучников и маменькиных сынков Вера презирала со всей комсомольской искренностью.

И вдруг сегодня, отпросившись перед обедом на почту, чтобы не попасть там в перерыв, она встретила совсем другого Евгения. Этот Евгений ничуть не робел, он очень жестко и даже с некоторой угрозой сказал тем двоим, чтобы они не шумели после двадцати двух часов, и сказал так, что сразу чувствовалось – он имеет на это право. Те двое – они ведь тоже что-то собой представляли, тоже знали себе цену, но он перед ними не пасовал, не мямлил, не хлопал длинными ресницами. А когда Вера подошла, его глаза перестали метать молнии и вновь сделались растерянными. Значит, это она на него так действует? Значит, за пределами магазина он строг и решителен? И никакой он не подкаблучник и не маменькин сынок? Не инфантильный поэт и не странноватый ученый, а самый что ни на есть сильный и храбрый мужчина?

Уголовником ему выглядеть не хотелось – кому же хочется? Но гангстер… Гангстер – это совсем другое дело. Это романтично.

Аркадий послюнявил палец и торопливо перемотал несколько страниц. Книголюб со стажем. И с намертво въевшейся привычкой слюнявить палец, переворачивая страницы. Притом педант и аккуратист. Каждый день моет у читалки стекло. Слюнявит и снова моет. Больной человек.

Атон Гольденштерн заканчивал очередной спуск в человеческий мир – в его подробнейшую и неотличимую от реальности версию. Его земная жизнь была на сто процентов правдоподобной и ничем не отличалась от настоящих земных жизней – кроме того, что была симуляцией, сшитой из множества имплант-фидов.

Гольденштерн притворялся Маней и множеством других людей. Он рассказывал себе запутанные истории, от которых перехватывало дух. И все, кого Маня встречала, тоже были Гольденштерном, просто носили другие маски. Просыпаясь, Гольденштерн постигал, что только что был ими. А потом вспоминал себя. И эта невозможная секунда теперь ждала ее впереди.

Дно шахты было уже совсем близко, но ни Мане, ни чемодану не суждено было до него долететь. Кино кончилось.

Атон Гольденштерн становился собой. Свободным. Всесильным. Вечным. Двуполым. И в этой стремительной трансформации праха в божество, как учили мудрецы, и было заключено высшее из возможного. Единственный способ по-настоящему уподобиться Вседержителю

Мы проводим вместе много времени, Элейн и я. Если б не дожил до столь преклонного возраста, я бы, наверное, мог сказать, что она моя дама. Однако иметь близкую подругу, и только подругу, совсем неплохо, а иной раз очень даже хорошо. Множество проблем, которые возникают у дам с кавалерами, для нас просто не существуют. И хотя я знаю, что никто моложе, скажем, пятидесяти мне не поверит, берусь утверждать, что иногда угли лучше костра. Странно, конечно, но все-таки верно.

Руку человека можно сравнить с наполовину прирученным животным. Большую часть времени она слушается, но иной раз вырывается из-под контроля и действует по своему разумению.

Хорошее оправдание для неспособного к контролю.

Почему-то лекция оказала контрпродуктивное действие на сидевшего рядом с Леной мужика с силиконовыми грудями: в нем разгорелось то самое пламя, которое, по идее, должно было угаснуть. Допив неизвестную жидкость из фляжки, он стал бормотать, постепенно повышая голос:

— Придумали, блять… Один с документами работал, другой с цифрами, третий тоже с чем-то таким будет работать. И у всех, блять, крепкое рукопожатие. А мы как сосали хуй под землей, так и будем…

— А у вас что, уже клиенты есть? — спросила Лена.

Мужик поднял на нее глаза.

— Есть клиенты, — ответил он. — А у тебя нет?

Лена ничего не сказала.

— Ты сама откуда? — спросил мужик.

— Из малахитового зала, — сказала Лена с гордостью.

— Чего там делаешь?

— Мы там поем. В окрашенном виде.

— В малахитовом зале, — забормотал мужик, который, похоже, был уже невменяем, — вся Россия наш зал… Они будут шампанское пить, а мы им петь в окрашенном виде. И не просто петь, мы еще будем бороться за право им петь. Конкурировать друг с другом… Архитекторы, блять. А с чего начиналось, а? Социальной справедливости мало было. Политбюро, блять, дачу себе большую построило…

В самом деле, ведь чем заняты современные СМИ? Они или промывают нам мозги по политическому заказу (правда, в данном случае эта составляющая отсутствует), или стараются разместить в нашем сознании психические вирусы, которые заставят нас покупать всякую ненужную нам дрянь. И озабочены медийщики, по существу, только одним — издать как можно более пронзительный визг, чтобы хоть на несколько секунд завладеть человеческим вниманием и успеть загрузить в чужую память проплаченный разной сволочью вредоносный код. Неудивительно, что любое сообщение о действительно жутком событии просто потеряется в водоворотах этой желтой пены.

Суть спора сводилась к тому, может ли правильный пацан «законтачиться», коснувшись рукой «лежачего полицейского», если к последнему примешан пидорский пепел.

Простая параллель с теорией черных дыр позволяет видеть, что должна существовать сумма денег, личное обладание которой приведет к подобию гравитационного коллапса, ограниченного рамками одного сознания. По аналогии с радиусом Шварцшильда, при достижении которого происходит образование черной дыры, назовем эту сумму порогом Шварцмана. Его величина может быть рассчитана на основе нестационарного решения уравнений гравитации Эйнштейна, которое предложил в 1923 году А. А. Фридман. В память о великом математике назовем загадочное измерение, в которое попадет человек, чье состояние превысит пороговую сумму, пространством Фридмана.

Нестационарность решения означает, что величина этой суммы должна заново рассчитываться каждый год на основе множества экономических показателей. Ее точное значение в настоящий момент засекречено; скажем только, что порог Шварцмана успели пересечь многие российские бизнесмены.

Расчеты показывают, что после пересечения этого порога никакой реальной информации о внутренней жизни сверхбогатого субъекта получить уже нельзя — хотя внешнему наблюдателю по-прежнему будет представляться, что тот способен вступать в общение и обсуждать широкий круг тем, от футбола до бизнеса. Это сложно понять на бытовом уровне, но внешний наблюдатель будет иметь дело с релятивистской иллюзией, наподобие кажущейся остановки времени у границы черной дыры, только наоборот: в нашем случае время остановится в сознании баблонавта (американские физики называют этот эффект «концом истории»). Кроме того, все находящиеся за порогом Шварцмана баблонавты будут воспринимать одну и ту же сингулярность — пространство Фридмана одинаково для всех! Но что именно увидит попавший в него баблонавт, мы, скорей всего, никогда не сумеем узнать. И вот почему.

Сверхбогатый человек может, конечно, потерять свои деньги и вновь стать таким, как мы. Но здесь нас ждет еще один парадокс: когда его сознание вернется в обычное человеческое измерение, он при всем желании не сможет рассказать о пространстве Фридмана, потому что ничего не будет помнить сам. У баблонавта, пересекающего порог Шварцмана в обратном направлении, останется лишь так называемая «ложная память», соответствующая иллюзорной траектории его жизни, зафиксированной внешними наблюдателями. Только тогда симметрия пространственно-временных континуумов будет соблюдена и ни одно из базовых уравнений Эйнштейна—Фридмана не будет нарушено. На практике это означает совершенно поразительную, чтобы не сказать пугающую, вещь. Увидеть, что происходит в пространстве Фридмана, сможет только баблонавт, находящийся там лично — и знать об этом он будет только до тех пор, пока там пребывает. Унести информацию с собой и поделиться ею с нами он не сможет никогда…

Действие гашиша на человеческий организм изучено не до конца. Известно, что при употреблении в больших дозах он вызывает резкие и неконтролируемые спазмы грудной клетки, внешне напоминающие смех. После того, как спазмы проходят, отравленный гашишо́м человек ощущает беспричинный страх и, чтобы отвлечься, начинает лихорадочно поедать все съестные припасы, до которых может добраться, особенно сладости. Из-за этой особенности наркотика люди, страдающие гашишной наркоманией в хронической форме, часто отличаются нездоровым избытком веса.

Гашишного наркомана легко узнать по складкам жира на теле, дистрофичной мускулатуре, свалявшимся сальным волосам, потухшему взгляду и гуляющей на губах бессмысленной улыбке. Его кожа имеет неестественный землистый цвет; ее покрывают глубокие морщины, из-за которых наркоман выглядит на много лет старше своего настоящего возраста.

Употребление гашиша вызывает потерю интереса к карьере, профессиональному росту и любым формам общественно полезной деятельности. В жертву наркотику приносится не только социальная реализация, но и личная жизнь (половой акт вызывает у гашишного наркомана необъяснимый страх и отвращение). Гашиш несовместим со спортом и творчеством. Человек, употребляющий это вещество, перестает следить за собой и становится равнодушен к личной гигиене. Он подолгу сидит на одном месте, глядит в стену и издает нечленораздельные звуки. Через некоторое время после этого наступает смерть.

Так бульбулева алгебра победила пластмассовый мир. Sad but true.

Чтобы отвлечься от черных мыслей, я включил вмонтированный в переборку телевизор и выбрал какой-то боевик. Но после недавней беседы с Аполло смотреть кино не было никакой возможности – и даже непонятно было, как это получалось у меня раньше.

Я чувствовал, что фильм просто доит меня, ежесекундно возобновляя во мне напряжение, вызванное происходящей с героем катастрофой – которая, однако, никак не кончалась его смертью, а вела только к еще более страшной катастрофе, не оставляющей уже никакого шанса на избавление, и так все дальше и дальше. И весь смысл быстрого монтажа был в том, чтобы постоянно поддерживать во мне это непрерывное внутреннее страдание.

С одной стороны, это вполне получалось. Но с другой – как ни чудовищна казалась нависшая над героем опасность, было ясно, что дурного с ним не случится, поскольку фильм только начался. Выходило, пока часть моего сознания изнывает в адреналиновых спазмах, другая утомленно зевает. Зевающая часть в конце концов победила. Я выключил панель и уставился в окно.

Папа ел молча, о чем-то сосредоточенно размышляя, а мама первая никогда говорить не начинает. Она у нас сдержанная и невозмутимая. «Так и должна вести себя женщина Востока, – говорит она, – это традиция». А папа шутит: «За это я тебя и полюбил». А дело было так. Когда папа учился на четвертом курсе Ленинградского археологического, а мама – на первом, они на практике вместе попали на раскопки старинной мечети. И папа там выкопал инопланетный череп. Нужно было срочно бежать за фотоаппаратом и фиксирующим раствором, но начался дождь. Папа испугался, что, пока он бегает, череп будет поврежден водой. Тут только он и заметил первокурсницу, которая молча копалась возле него.

– Вас как звать? – спросил он.

– Галина, – ответила наша будущая мама.

– Вот что, Галя, – сказал он, – идите сюда. Чтобы помочь. Это очень важно. – Он указал на череп. – Я сейчас вернусь, а вы постойте. Чтобы сберечь. Вот так, – и он продемонстрировал, встав над черепом на четвереньки.

Папа все никак не мог найти раствор, а дождь стал сильнее и превратился в ливень. Только минут через сорок с фотоаппаратом, раствором и зонтиком папа примчался к своей находке… и был поражен тем, что увидел: первокурсница Галя, о которой он уже и думать забыл, все так же, не меняя позы, стояла под проливным дождем.

Но еще больше она поразила его позже, когда в Ленинграде, в студенческой аудитории, папа горячо защищал свою версию неземного происхождения найденного черепа. Студенты и преподаватели спорили до хрипоты, а потом кто-то спросил молчаливую девушку:

– Галя, а ты на этот счет что думаешь?

– Я думаю, это череп ишака, – ответила мама. – Даже не думаю, а знаю. Я из Ташкента, я там их и раньше видела.

Папа вскричал:

– Что же вы раньше не сказали?!

А она ответила:

– Вы не спрашивали.

Вот тут он в нее и влюбился. Такая у нас семейная легенда…

Оказывается, за последние пятьсот лет все народы на Земле перемешались. Из-за каких-то там эпидемий, войн, просто из-за того, что государств не стало… Ну и когда люди опомнились, оказалось, что никто своей национальности не знает. В лучшем случае слышал, что прабабка была на четверть турчанка или еще что-нибудь подобное. И у людей появилась мода докапываться до своей национальности. Тратилось на это много сил и средств, но получалось не у всех. Генерал-сержант Кубатай тоже долго не знал, кто он. Пробовал записаться в евреи, но его не приняли. Обманули, сказали, что лимит исчерпан. Пошел было в русские, но те обиделись, что он сначала к евреям ходил, да еще выяснилось, что водку пить не любит. Все ему уже сочувствовать начали, но Кубатай упорно рылся в архивах. И однажды на медкомиссии, когда выяснилось, что у него отличное ночное зрение, понял истину. Ведь осетины, как известно, в темноте отлично видят, не зря же в стихотворении сказано:

Но злая пуля осетина

Его во мраке догнала.

С тех пор Кубатай стал официально признанным осетином.

Ю. Буркин:

– Другу и любимой – Юлии Студенниковой.

С. Лукьяненко:

– Присоединяюсь…

Ю. Буркин:

– Не понял?!

– Друзья! Я знаю тайный ход! – воскликнул Добрыня и откинул чугунную крышку, закрывающую глубокую яму.

– Ну и амбре, – брезгливо заметил чистоплюй Попович.

– Естественно. Заморское изобретение, канализацией называется. Сюда параши выливают, и по подземному ходу все в Днепр течет. Спускаемся!

С первого же удара о голову Змея у Ильи сломалась булава. Тогда он ловко выхватил кого-то из полчищ несметных и привычно стал молотить супротивничков им, приговаривая:

– Ах и крепкий татарин, не ломается! Не ломается да не сгинается!

– Я не татарин, я печенег! – орал несчастный.

– А то не твое собачье дело. Повелю – так и китайцем будешь! – между делом ответил Илья.

За спиной богатырей гулко ударил взрыв. Запахло свежестью, как при грозе.

– Самоистребилось чудище, – заключил Добрыня. – Вовремя отъехали, а то бы ударной волной покалечило. Молодец, Кубатай! Это ж надо – такого зверя до смерти заболтать. У меня-то, если честно, уже попа сыграла…

– А чего вы боялись? – удивился Смолянин. – Вот я, как Алеша советовал, сохранял оптимизм. И в результате только чуть-чуть обмочился.

Благодать-то какая! Свечерело, на небе звездочки ясные зажглись. И снежок легонький с безоблачного неба посыпался. Таял, правда, до земли не долетая, потому что тепло было. Но это не беда. Главное, все как положено на Руси в Новогодье: снег, вино, народ веселый, князь добрый.

– Россияне! – крикнул Владимир, обращаясь к народу. Народ притих. – В эту праздничную ночь, – продолжил князь, – пользуясь поводом, хочу поговорить с вами о жизни. Во-первых, в этом году мы разогнали советников, которые нам плохо советовали. Это уже праздник. Во-вторых, набрали новых советников, которые обещали советовать хорошо. В-третьих, хороший урожай бананов и зерновых не позволит простым труженикам умереть с голоду. Во всяком случае, всем сразу не позволит. В-четвертых. Меня часто упрекают, что я не помогаю русичам, которых Кащей в полон увел али басурманы пленили. Сообщаю – басурманы обещали больше пленных не брать, а Кащей под моим чутким руководством весь разгромлен. Много россиян вернутся в этом году домой и несказанно порадуют сограждан. В-пятых, об экономической мощи Руси. В то время как весь мир прозябает в невежестве, нашими чародеями сделаны замечательные открытия: сапоги-скороходы и скатерть-самобранка. И пусть до их постановки на поток дело пока не дошло, я верю: скоро самый нищий крестьянин будет добираться до своего клочка землицы на сапогах-скороходах и полдничать от щедрот скатерти-самобранки. Упрощенные скатерти из холстины, подающие только черный хлеб и водицу, будут выпускаться уже в этом году. Все. С Новогодьем вас и с Рождеством Христовым. Ура. Вопросы будут?

– Князь! – прорезался кто-то самый отважный. – Ты обещал в этом году выйти к народу и крикнуть: «Люб я вам али не люб?» Крикни!

– Крикни! – поддержала толпа.

Владимир помрачнел:

– Это очень трудный для меня вопрос. Я, конечно, обещал, но по здравому размышлению передумал. Не время сейчас кричать! Работать надо! Ура! Вина народу!

– Вина! – закричал народ. И началось гулянье веселое.

Миссис Хадсон принесла нам шампанское и строго напомнила:

— Мистер Холмс, уже девять часов. Вы пропускаете время вечерней инъекции!

— Мне не до кокаина, — грустно сказал Холмс.

...Обезумевший от горя Добрыня сидел перед постелью жены, время от времени роняя на дубовый пол скупую мужскую слезу.

Войдя в покои, Владимир остановился в нерешительности. Григорий же протопал прямо к постели и приказал безаппеляционно:

— Очистить помещение!

— Ты кто таков? — подпрыгнул от неожиданности Добрыня.

— Лекарь это, Добрынюшка, лекарь, — успокоил его Владимир. Из народа человек. Святой, ежели не врет. Обещался зазнобу твою на ноги поставить.

— Пущай ставит, ежели обещался, — согласился Добрыня. — А не поставит, пусть на себя пеняет.

— Очистить помещение, — неприятным голосом повторил Григорий. — И ты, князь, тоже, между прочим, выйди, а то, не ровен час, на тебя хворь перекинется.

— Пошли, пошли, Добрынюшка, — заторопился князь и потянул богатыря за рукав.

— Да как же я жену свою... в спальне... с мужчиной... — начал Добрыня неуверенно, но Владимир тут же инициативу перехватил:

— Да ведь старец он уже, Добрыня. Святой, тем более. А медицина, брат, дело темное, разумению нашему не подлежит...

Наконец, князь выволок богатыря из комнаты, и Григорий с Забавой остались наедине. Григорий откашлялся и произнес в подрагивающую от рыданий спину:

— Ну, сказывай, красна девица, что у твоей болезни за симптомы?

Забава прекратила рыдать, обернулась, села на кровати, поджав под себя ноги, утерла слезы, улыбнулась во весь рот и ответила:

— А ты — страшненький, дядька. Лохматенький. Я страшненьких люблю. — И она озорно подмигнула. — Вот и Тугарин у меня был — такая страхолюдина, глянешь, дух захватывает. А я его люби-и-ла, — вновь принялась она размазывать по щекам слезы. — Страшный, зеленый, чашуйчатый, — шмыгая носом, продолжала Забава мечтательно. — Не то что этот, — презрительно кивнула она на дверь. — Розовый, гладкий, словно девка красная, аж потрогать противно! Еще и Добрыней кличут... добрый, значит. Бр-р! А Тугарин — злой был! Решительный! Настоящий мужчина. Ты, дядька, тоже злой, по глазам вижу, — заметила она, вглядываясь в дремучие распутинские космы. — Тоже, видать, решительный... Ну, иди ко мне, волосатенький, — протянула она к нему руки обольстительно, — иди, развей мои печали!

Ясность появилась после того, как он тайно проконсультировался с дорогим аналитиком (Степа уважал психоанализ, считая его чем-то вроде рыночной экономики души). Аналитик принимал, сидя на велотренажере, и был похож на старого мудрого козла, из милосердия говорящего людям только часть страшной правды.

Степа-нумеролог?

Бизнесмен.

Правильно кто-то говорил, что вся наша культура — просто плесень на трубе. Которая существует только потому, что нефть нагревают. Причем нагревают ее совсем не для того, чтобы расцветала плесень. Просто так ее быстрее прокачивать…

Рядом со входом был металлодетектор вроде тех, что стоят в аэропорту. Увидев Степу, фэйсконтролеры немедленно попросили его пройти через штангу. Как только машина зажужжала, к нему подошел старший охранник, похожий на испитого Клинта Иствуда, и повел его в комнату для персонала. Обшарив Степу ручным металлоискателем (пришлось даже задрать рясу), Клинт Иствуд велел открыть портфель.

Сунув туда руку, он достал банку сардин, осмотрел ее и положил назад. Затем вынул «Добротолюбие» и пролистал его, задержавшись над одной из страниц почти на полминуты. Следом его худые нервные руки извлекли из портфеля священный лингам победы. Клинт Иствуд провел по нему пальцем, а потом поднял глаза на Степу.

Весь стыд, доступный человеку по этому поводу, был уже пережит Степой в поезде. К тому же он помнил, что лучшая оборона — это наступление.

— У меня еще один есть, — сказал он и пристально поглядел охраннику в глаза. — Хошь потрогать? Только осторожно, он весь в мозолях…

Клинт Иствуд отвел взгляд и положил лингам на место.

— Вопросов нет, батюшка, — сказал он, подавая портфель Степе. — Желаю счастливого отдыха.

«Увы, — констатирует Кика, — международные финансовые хищники просчитались — вместо крови они высосали из России весь многовековой ядовитый гной, который теперь безуспешно пытаются переварить».

Что ты сказал? Как? Так это и есть киберсекс — когда ты мануально стимулируешь мою мышку. Ты считаешь, что это твоя мышка? Пожалуйста, милый. Я и хочу, чтобы моя мышка как можно чаще была твоей. А ты все бурчишь и бурчишь. Все бурчишь и бурчишь. Чего ты вообще ждешь от жизни? У Акико такое чувство, ЙЦУКЕН, что тебе просто этот мир не нравится, вот ты ко всему и придираешься…

Чур меня.

Идея по факту говно. Евангелие на церковнославянском уже вызывает проблемы адаптации на русский язык, а ты хочешь читать перевод перевода перевода. Выйдет какой-то фансаб.

Вот истинный урок для кандидатов в президенты в девяностые годы! Никогда ничего не признавай, кроме места своего рождения. Конечно, Билл Клинтон никогда не затягивался, когда подносил косяк к губам. Конечно, он не знал Дженнифер Флауэрс. Конечно, он никогда не бил Челси за то, что она отказывалась есть турнепс в гостях у спонсоров… С какой стати? Что за хуйня! Он, в конце концов, Президент. А президенты никогда не поступают эксцентрично. Вот таким образом это работает, Бубба. Спроси Ричарда Никсона. Или Джека Кеннеди – чье поведение в Белом Доме было таким странным, что Ричард Никсон, заняв его место в 1968 году, первым делом залил бетоном плавательный бассейн Белого Дома и превратил его в многотонное основание для того, что сегодня известно как комната для прессы. Джек Кеннеди никогда не затягивался – как и Мэрилин Монро. Даже когда они плавали голыми и нюхали кокаин на трамплине для прыжков. Нет, черт возьми. С какой стати? Они были умными людьми, а умные люди не затягиваются. Нет, не затягиваются, если хотят, чтобы их избрали. Это всё, что мы знаем, Бубба, и это всё, что нам следует знать.

В эпоху крайней коррупции, лучшая политика – делать так, как делают все.

«Кадиллак» Флитвуд-Эльдорадо 1976 года выпуска, с откидной крышей, заставляет вспомнить о довольно уродливых моментах американской истории. Жестокие и страшные путешествия на караванах мулов, повозках, салазках и подводах на деревянных колесах. Великое Движение на Запад. 2000 миль от реки Миссисипи к Скалистым Горам и Калифорнии, где деньги росли на деревьях. А улицы Сан-Франциско были вымощены золотыми слитками.

Некоторые люди выбирали легкий путь – который занимал шесть или восемь месяцев. Они плыли на деревянных пароходах с гребными колесами вокруг Аргентины, между айсбергами, морскими чудовищами и обломками кораблекрушений в холодном Проливе Магеллана – где им приходилось держаться подальше от плавучих льдин. А также островов – чтобы ночью не соблазниться огнями ложных маяков и не пристать к берегу. Потому что на берегу их могли взять на абордаж потерявшие надежду и спятившие от малярии жертвы прошлых катастроф, которые уже девять месяцев сидели на берегу без спичек и воды и питались только мясом и жиром дохлых тюленей. Вооружившись острыми палками и дубинками, они ждали следующего корабля, который будет проходить мимо и, возможно, подберет их. А потом вдоль другой стороны Американского континента, ещё 8000 миль, мимо Чили и Лимы, и Мексики на корабле, полном безумцев. Наконец они находили канал, ведущий в бухту Сан-Франциско, и неистово бросались на твердую землю. Но тут же попадали в плен к жестоким головорезам и грабителям, окопавшимся на берегу. Бандиты убивали мужчин, а женщин и детей продавали в рабство на китайские торговые джонки. Потом пленники плыли ещё 6000 миль и проводили остаток жизни в бамбуковых клетках на другой стороне мира.

Тяжелым вариантом «пути на Запад» был поход по суше. Вы пересекали континент со скоростью одна или две мили в день, постоянно находясь в напряжении, потому что в любой момент какие-нибудь каманчи могли без всяких видимых причин снять с вас скальп или сжечь у столба. А если вы попадали в ловушку – в снегах, на пустынной дороге над Рено, вас могли зарубить и съесть ваши спутники по путешествию. Или вам самим приходилось заниматься каннибализмом.

«КАДИЛЛАК» 1976 – монумент всем этим страданиям, потому что эта машина может доставить двух человек из Сент-Луиса в Сан-Франциско меньше, чем за 48 часов. В комфорте, с полностью регулируемым климатом. А самые худшие проблемы, которые могут ожидать вас в такой поездке – несколько дорожных штрафов и изнасилование на парковке рядом с мотелем. Это сухопутная яхта, роскошная каюта на колесах, с восьмицилиндровым V-образным двигателем объемом 500 кубических дюймов и, пожалуй, перехваленным, передним приводом. «Полностью загруженная» машина весит около трех тонн, и она доставит вас куда угодно в прекрасном стиле, на скорости 100 миль в час. «Флитвуд Эльдорадо» – последнее и окончательное слово в дорожных путешествиях.

В дороге даже днем, а особенно после полуночи, почти невозможно быстро найти, скажем, сто первую страницу «Снежной слепоты»1 (1 Книга Роберта Саббага, посвященная наркоторговле), или заключительный вердикт Марлоу по делу лорда Джима2 (2 Главный герой одноименного романа Джозефа Конрада), или слова Ричарда Никсона, сказанные Генри Киссинджеру той сумасшедшей июльской ночью 1974 года, когда они стояли на коленях перед портретом Эйба Линкольна в Белом доме.

Это займет слишком много времени. Кроме того, если в последние три дня вы заказывали в номер «Чивас» бутылку за бутылкой, служащие отеля нервничают, когда вы вдруг требуете что-то такое, о чем они в жизни не слышали. В такие моменты я начинаю слоняться по комнате и рыться в ящиках тумбочек и шкафов, в шатких письменных столах, на которых лежат зеленые записные книжки, предназначенные для путешествующих торговцев, – я ищу Гидеоновскую Библию, я знаю, она где-то здесь, и, если мне повезет, это окажется Библия короля Якова с полным текстом «Откровения» в конце.

Если Бог есть, я хочу сказать Ему спасибо за этих «Гидеонов», кем бы они ни были. Я имел дело с другими вестниками Бога и нашел их совершенно бесполезными. «Гидеоны» не такие. Они спасали меня каждый раз, когда я слышал недовольное ворчание и обещание вызвать охрану по мою душу, если я не выключу свет и не буду спать как все нормальные люди…

Люди, стоящие у руля, мало изменились со времен Калигулы. Всю долгую историю человечества секс и власть питали друг друга. В восемнадцатом столетии английский король и половина его министров были втянуты в широкую сеть странных, жестоких секс-клубов и тайных культов. Процветали сатанизм и человеческие жертвоприношения, ужасные издевательства над белыми рабами и прилюдное скотоложество.

В начале века в Лондоне было много «Клубов разврата», где в качестве кульминации вечера члены клуба выходили на улицу и в пьяном тупом угаре насиловали, избивали и калечили любое человеческое существо, попавшее им в руки.

Барго Патридж в своей классической «Истории оргий» рассказывает: «”Денди” и “кавалеры” бродили по улицам, вселяя ужас в стариков, избивая полицейских, разбивая окна, насилуя и убивая. Молодых девушек затаскивали в притоны, а пожилых женщин заталкивали в бочки и спускали вниз с горки… Клубы с названием “Могавки” и “Убийцы” пытались превзойти друг друга в отвратительной игре под названием “Убей льва”. Игра заключалась в расплющивании носа и выдавливании глаз жертвы, которая на свою беду попалась злодеям. Собираясь на охоту, члены клубов брали с собой приспособления для разрывания рта и отрезания ушей».

Эти садисты не принадлежали к низам общества, как отморозки в «Заводном апельсине», они были детьми аристократов. Закон был писан не для них. Только влиятельные люди с деньгами имели право носить мечи и ездить на лошадях. Безоружные бедняки оказывались в невыгодном положении, когда банды богатых пьяных выродков нападали на них в свете тусклых фонарей на полуночных улицах…

Это был «золотой век» того, что называли «джентльменскими клубами» в Лондоне… Но это не могло продолжаться долго. По городу бродило слишком много несчастных с раздробленными носами, выдавленными глазами и такими растянутыми ртами, что можно было целиком засунуть туда дыню и с дыней во рту продолжать ленивую беседу в пабе. Общественное мнение изменило свое отношение к «диким мальчикам», их клубы были запрещены.

Во второй половине восемнадцатого столетия у джентльменских клубов появился новый круг интересов: культ секса и экстравагантного упадничества. Тогда появился печально известный «Клуб геенны огненной», в круг посвященных которого входили принц Уэльский, лорд-мэр Лондона, Бенджамин Франклин, безумный граф Сандвич и монструозный граф Бьют, ставший через некоторое время премьер-министром Англии.

Эти люди не теряли время попусту. Они подняли оргии до уровня искусства, невиданного со времен Калигулы и дьявольских орд Чингизхана, давших начало поколениям лицемерных насильников и сексуальных маньяков, которые горестно сокрушались, что человеческое тело имеет слишком мало отверстий для проникновения, и поэтому они просто вынуждены проделывать своими кинжалами новые, чтобы весь клан мог залезть на жертву одновременно.

Дилетанты вроде Харта, Беккера и Своггарта получили бы в «Клубе геенны огненной» от ворот поворот: их отвергли бы как лишенную чувства юмора деревенщину и дешевых мас-турбаторов. Ведь на самом деле их единственное «преступление» заключается в том, что они дали повод дурным слухам и инсинуациям, засветившись в общественных местах со шлюхами и голыми девками.

Если бы графа Сандвича можно было обвинить только в таких проступках, у него был бы повод для гордости. Граф принимал участие в оргиях с таким усердием, что у него просто не оставалось времени для выполнения своих обязанностей по командованию британским флотом и укреплению Империи на пяти океанах… Одним из главных достижений графа – помимо изобретения сандвича – была продажа по дешевке Гавайских островов; следующие 200 лет Англия безуспешно пыталась восстановить свое влияние в Тихом океане.

Между тем король Георг III свихнулся от собственных извращенных фантазий до такой степени, что не нашел времени заняться маленьким, но неприятным колониальным мятежом, который теперь называют «Американской революцией».

Нет, в те славные времена не было дилетантов-дегенератов вроде тех, над кем мы презрительно смеемся в наши дни. Превратить в осколки всю Британскую империю – и никаких раздумий, ни капли беспокойства по этому поводу! Когда знаменитый капитан Кук сообщил в Лондон, что Гавайи и вся Полинезия у него в руках – при условии, что Сандвич санкционирует установку новой мачты на его поврежденном флагманском корабле, – граф просто не обратил на это внимания. Через несколько недель капитана Кука убили злобные туземцы – на это событие Сандвич тоже не обратил внимания.

В общем, достаточно для краха любой империи. Ребята любили свои оргии и не желали, чтобы им хоть что-то мешало. Это были гиганты. Они придерживались высоких стандартов – не то что похотливые шалуны, которые сегодня засоряют колонки новостей своим нытьем.

Слова и магия идут рука об руку. Чёрт побери, половина слов для описания практикующих магию восходит к коренным источникам, которые в основном имеют значение «говорящий». На это есть причина. Магия происходит в основном в голове, подпитывается эмоциями и формируется концентрацией, разумом и чистой волей. Ужасно много энергии проходит сквозь мозг всё время при сотворении настоящей магии, чего вполне достаточно, чтобы действительно нанести ему вред.

Частично то, что защищает мозг от повреждений, — это «завертывание» концепции конкретного заклинания в вербализованные фонемы. И это следует делать на языке, к которому вы не привычны, чтобы эффективно использовать этот приём. Это обеспечивает своего рода изоляцию для разума и для мыслей. Можно творить магию, не используя слов сколько угодно, но это имеет последствия, которые начинаются с судорог и дезориентации, а, в конечном итоге, приводят к сильным припадкам и смерти. Ни один чародей, обладающий хоть каплей здравого смысла, не практикует магию молча.

— Иисус Ремингтон Винчестер Христос, — сдавленным голосом выпалил Дикий Билл, — он что, чародей?

— Эй, — заорал я, — ты, урод!

Знаю, знаю. Не самое лучшее мое оскорбление. Но вы же в курсе, что важен не подарок, а внимание.

Я повернулся к останкам Мерф и коснулся ее щеки тыльной стороной пальцев на левой руке. И замер.

Ее Зиг, ее любимый пистолет все еще находился в наплечной кобуре под пальто.

По традиции героев хоронят вместе с их оружием.

Но эта битва еще продолжалась.

Я очень нежно достал пушку из ее кобуры. Это было небольшое оружие, но оно достаточно неплохо легло в мою руку, чтобы стать моим напарником на сегодня.

— Напарник, — проговорил я. — Не против, если я одолжу это ненадолго?

Мерф ничего не ответила.

Но когда я передвинул ее, чтобы достать пистолет, ее пальто с шорохом распахнулось еще немного, показывая запасные обоймы, которые она приготовила.

— Спасибо, Мерф, — прошептал я.

Я взял обоймы и Напарника.

Дверь открылась, и Майкл улыбнулся нам. При виде Молли его улыбка стала лучезарной.

— Ох, ох боже ты мой, ты выглядишь такой... — Он быстро выдохнул смешок и кивнул. — Идеальной.

— Пап, — Молли запнулась. Она на секунду взглянула на меня, а затем упрямо двинулась вперед. — Есть кое-что, что я должна тебе рассказать.

— Молли, — проговорил Майкл.

— Папа, это важно, — сказала она. — Я старалась не обсуждать свою новую работу, потому что знала, что тебе не понравится то, что ты услышишь.

— Молли, мы знаем, что...

— Нет, погоди, — прервала она. — Потому что я хочу быть уверенной, что у нас не будет недопонимания.

— Что ты теперь Зимняя Леди, — закончил Майкл. — Да, разумеется. Ты думала мы с твоей матерью ослепли на старости лет?

Он поцеловал ее в макушку, повернулся ко мне и поприветствовал:

— Привет, Гарри.

Молли моргнула.

— Что ж, мы проверили всю стеклянную посуду и достали столовое серебро твоей бабушки, — сказал Майкл. — Я понятия не имел, насколько традиция столового серебра для гостей связана с идеей приготовления достойного обеда для народа фей, если они придут в гости, но я полагаю, что технически это одно и то же. У тебя же не будет проблем с серебром, правильно?

Молли захлопала глазами, а потом медленно и осторожно улыбнулась своему отцу и сказала:

— Все будет в порядке, пап.

— Хорошо, потому что твоя мама сказала, что ты не освобождаешься от помощи на кухне только лишь потому, что ты теперь принцесса фейри. Она купила тебе те длинные кухонные перчатки, чтобы ты все еще могла мыть посуду.

Молли моргнула еще несколько раз.

Я, типа, просто упивался этим.

В. Франкл убедительно показал, что человек может вынести все что угодно, если в этом есть смысл. Психологическая травма неожиданна, беспричинна и потому воспринимается как бессмысленная. Это заставляет пострадавших искать какое-нибудь объяснение тому, что произошло, чтобы травматическое переживание не было напрасным. Тогда и создаются социальные мифы, которые предлагают свое объяснение случившегося.

Прямое отношение к диссоциации имеют такие формы рассеянности, как мечтательность или грезы наяву, а также «пустой взор», примером такой рассеянности может послужить блуждание мысли при чтении, когда через какое-то время читающий вдруг осознает, что пролистал несколько страниц и при этом совершенно игнорировал смысл текста и не помнит прочитанного.

Этот головокружительный полет произвел столь сильное впечатление на самого Хныгля, что бедняга долго не мог прийти в себя, а когда его доставили в телестудию и попросили рассказать телезрителям о своем кругосветном путешествии, он не мог произнести ничего связного, а только твердил:

– Я-то, это, как его... это вот: бах! А потом пши-и! Пши-и!

И крутил перед собой руками, причем с лица его не сходило идиотское выражение.

Лицо его, впрочем, приобрело несколько осмысленное выражение, когда диктор объявил, что недалеко от города найдена дальнобойная винтовка Хныгля. Телезрители без труда разглядели, что сидевший за столом Хныгль с интересом прислушивался к словам диктора, а когда в павильон принесли винтовку, он выскочил из-за стола, потянулся всем телом к своему ружью, глаза его засветились радостью. Но как только винтовка очутилась у него в руках, произошла страшная перемена. Руки у него задрожали, весь он затрясся с такой силой, будто сквозь него пропускали электрический ток, лицо исказилось, словно от боли, и побелело. Губы его беззвучно зашевелились, винтовка вывалилась из рук, и, потрясая перед лицом кулаками, словно угрожая кому-то, он закричал страшным голосом:

– Никогда! Слышите? Никогда!

Пнув ногой винтовку так, что она отлетела в угол, и опрокинув несколько стульев, он выбежал из телевизионного павильона. Больше его не видели.

Эта сцена произвела неизгладимое впечатление на телезрителей, а в особенности на полицейских, которые смотрели в тот день передачу. Многие из них впервые поняли, что теперь наконец настала пора, когда нельзя уже безнаказанно хвататься за оружие и палить из него в кого попало. Всем стало ясно, что по-прежнему жить скоро будет нельзя.

... через несколько секунд мы уже неслись через заброшенный район, этот мертвый пустырь, оставшийся от промзоны, когда-то крупнейшей к западу от Уолл-стрит. Когда выезжаешь из Чикаго по железной дороге, получаешь полное представление о социоэкономических событиях недавней американской истории: миля за милей тянутся мертвые заводы и склады, огромные заброшенные кирпичные корпуса с заколоченными окнами и вывесками вроде «Симак мясо» и «Корпорация Адаме – прессованный металл».

Неделю он жил в нашей комнате для гостей. Каждое утро, взяв духовое ружье и зеленый пластиковый сачок, Скиннер шел ловить рыбу. Он крался по берегу ручья от одного омута к другому, и когда видел большую форель, палил в нее из ружья, а потом подцеплял сачком, пока рыба не оправилась от потрясения. В удачное утро он приносил пять-шесть больших форелей, и мы ели их на завтрак. Проблемы с рыбьими костями возникали редко, потому что от выстрела кости обычно превращались в кашу. Мы ели рыбу, как яйца, с черным перцем и мексиканским соусом. Но такой способ ловли нервировал соседей, так что когда Скиннер уехал, мы вздохнули с облегчением.

Прохладная стори.

— Счастлива, — пробормотал я, пытаясь удержать это слово в уме. Но это было одно из тех слов, вроде Любви, значение которых я всегда не вполне понимал. Большинство людей, постоянно имеющих дело со словами, не слишком в них верят, и я не исключение. Особенно мало я верю в большие слова вроде Счастливый, Любимый, Честный и Сильный. Они слишком размыты и относительны, когда сравниваешь их с резкими, гадкими словечками вроде Подлый, Дешевый и Фальшивый. С этими словами я чувствую себя легко и свободно, ибо они тощие и запросто лепятся на место, а большие слова тяжелы — чтобы наверняка с ними сладить, нужен или священник, или кретин.

Моберг был настоящим дегенератом. Невысокий, с редкими блондинистыми волосами и бледной, дряблой физиономией, вид он имел предельно непристойный и развращенный. Я никогда не видел человека, настолько сосредоточенного на саморазрушении — да и не только на саморазрушении, но и на порче всего, к чему он прикасался. Моберг ненавидел вкус рома и тем не менее приканчивал бутылку за десять минут, после чего блевал и куда-нибудь заваливался. Ел он исключительно бисквитные рулеты и спагетти, которые выблевывал всякий раз, как напивался. Моберг тратил все деньги на шлюх, а когда становилось скучно, брал случайного мальчика — просто ради новизны ощущений. За деньги он был способен на всё — и такого человека мы держали на связи с полицией. Порой Моберг на сутки исчезая. Тогда кому-то приходилось разыскивать его по самым грязным барам в Ла-Перле, трущобе столь гнусной, что па картах Сан-Хуана она представала пустым местом. Ла-Перла служила Мобергу штаб-квартирой; по его словам, только там он чувствовал себя как дома, а в остальных частях города — не считая немногих кошмарных баров — был абсолютно не на месте.

Уже перевалило за десять, когда мы наконец отправились на другую сторону острова. Он был всего четыре мили в ширину, и у нас вышла превосходная поездка по узким дорогам, очерченным раскидистыми деревьями, мимо возвышенных полей сахарного тростника. В конце концов мы одолели подъем и оглядели чуть ли не все Карибы. В ту самую секунду, когда я окинул взглядом роскошную панораму, я понял, что это именно то место, которое я искал. Мы миновали еще одно поле сахарного тростника, а затем небольшую пальмовую рощицу. Мартин остановил микроавтобус, и мы вышли посмотреть на взморье.

Первым моим желанием было немедленно воткнуть в песок шест и сделать заявку на этот участок. Отрезанный от остального мира кольцом крутых холмов, что располагались лицом к морю, пляж был белым как соль. Мы стояли на самом краю просторной бухты, прозрачная вода которой была кристально бирюзового цвета, какой получается, если песок на дне белый. Никогда мне не доводилось видеть такой красотищи. Хотелось сорвать с себя всю одежду и больше никогда ее не надевать.

Тут я услышал голос Зимбургера — гнусную трескотню, вернувшую меня к реальности. Я вспомнил, что явился сюда не наслаждаться этим местом, а написать нечто такое, что позволит повыгоднее его продать, Зимбургер подозвал меня и ткнул пальцем в холм, где он планировал поставить отель.

Это происходило ещё от непонимания механики арестных эпидемий. Органы чаще всего не имели глубоких оснований для выбора—какого человека арестовать, какого не трогать, а лишь достигали контрольной цифры. Заполнение цифры могло быть закономерно, могло же носить и совершенно случайный характер. В 1937 году в приёмную новочеркасского НКВД пришла женщина спросить: как быть с некормленым сосунком–ребёнком её арестованной соседки. «Посидите, — сказали ей, — выясним». Она посидела часа два — её взяли из приёмной и отвели в камеру: надо было спешно заполнять число, и не хватало сотрудников рассылать по городу, а эта уже была здесь! Наоборот, к латышу Андрею Павлу под Оршей пришло НКВД его арестовать; он же, не открывая двери, выскочил в окно, успел убежать и прямиком уехал в Сибирь. И хотя жил он там под своей же фамилией, и ясно было по документам, что он — из Орши, он никогда не был посажен, ни вызван в Органы, ни подвергнут какому–либо подозрению. Ведь существует три вида розыска: всесоюзный, республиканский и областной, и почти по половине арестованных в те эпидемии не стали бы объявлять розыска выше областного. Намеченный к аресту по случайным обстоятельствам, вроде доноса соседа, человек легко заменялся другим соседом. Подобно А. Павлу и люди, случайно попавшие под облаву или на квартиру с засадой и имевшие смелость в те же часы бежать, ещё до первого допроса, — никогда не ловились и не привлекались; а те, кто оставались дожидаться справедливости, — получали срок. И почти все, подавляюще, держались именно так: малодушно, беспомощно, обречённо.

Бля, охуительная история. Верю.

Разумеется, человек, хоть раз державший в руках настоящий доллар, имеет не слишком большие шансы купиться на такую подделку, хотя случалось всякое. Итак, доллар, изготовленный на ксероксе, имеет нездоровый блеск, неотчетливо исполненные мелкие детали, иногда мелкий шрифт оказывается слитным. Краска на такой купюре не стойка и, как следствие, осыпается на сгибах и расплывается в воде. Поэтому самым простым способом проверки в данном случае является плевок. Плюнуть на доллар и растереть - равно практично и патриотично.

Держал разок купюру в 100 бачей, и хз как её можно спутать с ксерокс-версией. Надо быть полным тупицей, таких "денег" не было уже наверное около века. Пацаны в Госзнаке(американском) не зря работают.

Эти дневники больше всего и давили на меня на следствии. И чтобы только следователь не взялся попотеть над ними и не вырвал бы оттуда жилу свободного фронтового племени—я, сколько надо было, раскаивался и, сколько надо было, прозревал от своих политических заблуждений. Я изнемогал от этого хождения по лезвию — пока не увидел, что никого не ведут ко мне на очную ставку; пока не повеяло явными признаками окончания следствия; пока на четвёртом месяце все блокноты моих военных дневников не зашвырнуты были в адский зев лубянской печи, не брызнули там красной лузгой ещё одного погибшего на Руси романа и чёрными бабочками копоти не взлетели из самой верхней трубы.

Дааа, взяли и доказательства по делу сожгли. Пиздаболище.

Прошёл слух в 1918–20 годах, будто Петроградская ЧК и Одесская своих осуждённых не всех расстреливали, а некоторыми кормили (живьём) зверей городских зверинцев. Я не знаю, правда это или навет, и если были случаи, то сколько. Но я и не стал бы изыскивать доказательств: по обычаю голубых кантов я предложил бы им самим доказать нам, что это невозможно. А где же в условиях голода тех лет доставать пищу для зверинца? Отрывать у рабочего класса? Этим врагам всё равно умирать — отчего ж бы смертью своей им не поддержать зверохозяйство Республики и так способствовать нашему шагу в будущее? Разве это—не целесообразно'?

И такие факты каждые два листа.

В коридоре новое движение: дармоед в сером халате — здоровый парень, а не на фронте, принёс нам на подносе наши пять паек и десять кусочков сахара.

Снова движение в коридоре — чай разносят. Новый детина в сером халате с вёдрами. Мы выставляем ему свой чайник в коридор, и он из ведра без носика льёт — в чайник и мимо, на дорожку. А весь коридор наблещен, как в гостинице первого разряда.

Скоро привезут сюда из Берлина биолога Тимофеева–Ресовского, мы уже упоминали о нём. Ничто, кажется, так не оскорбит его на Лубянке, как это переплескивание на пол. Он увидит в этом разящий признак профессиональной незаинтересованности тюремщиков (как и всех нас) в делаемом деле. Он умножит 27 лет стояния Лубянки на 730 раз в году и на 111 камер — и ещё долго будет горячиться, что оказалось легче два миллиона сто восемьдесят восемь тысяч раз перелить кипяток на пол и столько же раз прийти с тряпкой и протереть, чем сделать вёдра с носиками.

В С Ж !

Больше всего умиляет нас, что раньше быть политзаключённым была гордость, что не только их истинные родственники не отрекались от них, но приезжали незнакомые девушки и под видом невест добивались свиданий. А прежняя всеобщая традиция праздничных передач арестантам? Никто в России не начинал разговляться, не отнеся передачи безымянным арестантам на общий тюремный котёл. Несли рождественские окорока, пироги, кулебяки, куличи. Какая–нибудь бедная старушка — и та несла десяток крашеных яиц, и сердце её облегчалось. И куда же делась эта русская доброта? Её заменила сознательность. До чего ж круто и бесповоротно напугали наш народ и отучили заботиться о тех, кто страдает. Теперь это дико. Теперь в каком–нибудь учреждении предложите устроить предпраздничный сбор для заключённых местной тюрьмы — блюстителями это будет воспринято почти как антисоветское восстание! Вот до чего озверели.

Ябать губу барин раскатал.

Поверх намордника нашего окна и других камер Лубянки, и всех окон московских тюрем, смотрели и мы, бывшие пленники и бывшие фронтовики, на расписанное фейерверками, перерезанное лучами московское небо.

Так-так-так...

А мы стояли у распахнутых, но непротягиваемых окон тюрьмы за мутно–зелёными намордниками из стеклоармату–ры и слушали.

И как эти долбоёбы смотрели фейерверк сквозь стеклоблоки?

Оно снова явилось. Разрасталось во мне как опухоль, росло из меня, как вторая голова, было неотторжимо от меня, хотя не могло быть моей частью – а такое большое. Как огромный мертвый зверь, который раньше, живьем, был рукой моей или ногою. И моя кровь обращалась во мне и в нем как в одном общем теле. И сердце мое с неимоверным усилием проталкивало кровь в Большое. И уже не хватало крови. И она нехотя втекала в Большое и возвращалась больная, отравленная. А Большое вспухало, взбухало на моем лице как горячая синяя шишка, росло изо рта, и тень от его края уже легла на мой уцелевший глаз

СК в разных интервью уверял, что у него их не меньше десятка: он боится смерти, закрытых пространств, крыс, змей, пауков и вообще ползучих тварей, темноты, физического уродства и незнакомых людей, что уже граничит с паранойей. Потом он добавил к списку еще несколько пунктов — клоуны, цыплята, автомобили, гроза… Не лукавит ли живой классик? Ведь с таким множеством страхов он давно должен отдыхать в какой-нибудь психушке для богатых. Родные и знакомые Кинга упоминают лишь две его серьезных фобии — насекомые вкупе с пауками и электричество (он никогда первым не включит в сеть новый электроприбор). Все остальное имитируется для блага публики — ведь чтобы правдоподобно изображать чужие кошмары, нужно самому хоть немного верить в них.

Не всегда ж страх парализует. Можно боятся, но преодолевать себя.

Перед смертью мать не узнала его, никакой последней вспышки просветления не случилось. Просто ее грудь замерла на полувздохе, а потом медленно опустилась, словно автомобиль, тяжело осевший на проколотой шине. Он пробыл возле матери еще минут десять, не зная, что делать дальше, смутно подозревая, что надо бы дождаться, пока выпишут свидетельство о смерти или кто-нибудь не подойдет узнать, что произошло. Но и так все было ясно, что произошло, на каждом шагу происходило одно и то же. Это было так же ясно, как и то, что больница превратилась в настоящий сумасшедший дом. Никакой сдержанный молодой доктор и не думал подходить, чтобы выразить сочувствие и запустить механизм смерти. Рано или поздно его мать вытащат отсюда как мешок овса, а он не хотел видеть этого. Он открыл ее сумочку. Там лежали ручка, заколка и чековая книжка. Он вырвал чистый бланк в конце книжки и написал на нем ее имя, адрес и после быстрых подсчетов возраст.