Мы пытались продать человечеству отсутствие Бога. С метафизической точки зрения такое гораздо круче, и поначалу даже неплохо получилось — поэтому наши народы когда-то и считались мистическими соперниками. Но если на Боге можно поставить национальный штамп, то как поставить его на том, чего нет? Вот отсюда и древний цивилизационный кризис моих предков, проблемы с самоидентификацией и заниженная самооценка, постоянно приводившая к засилью церковнобюрократического мракобесия и анальной тирании.

Тсс, — Хлоя приложила палец к губам. — Там засада.

— Где? — прошептал Грым. — Ты видела?

— Нет, — сказала Хлоя. — Но они рядом.

— Кто они?

— Ганджуберсерки.

— Ты не ошиблась?

Хлоя помотала головой.

— Шмалью пахнет. Этот запах я с детства знаю. Сальвия с коноплей.

Смотрящий по Шансону сказал — кто слышал пидорскую музыку два раза, уже пидарас. Таких называют «законтаченный по воздуху». Потому мужи древности протыкали себе ушные перепонки гвоздями и изъяснялись друг с другом на языке жестов…

А если понимаешь, что между смертью и точкой, где ты сейчас, осталась только ровная как каток гладь времени, велика ли разница, сколько времени ты будешь по ней скользить? Секунда перед смертью будет такой же, как сейчас. Не произойдет ничего другого, только вновь подойдет вежливо улыбающийся официант и подаст чуть другой коктейль из напитков, от каждого из которых уже столько раз стошнило. Может быть, смерть и была той точкой, где ты понял это, согласился с приговором и поехал дальше?

Ему стали втолковывать, что не в его интересах становиться бирюком и нелюдем, а он ответил еще одной цитатой из покойного — мол «угрюмым затворником», «нелюдем», «бирюком» и «кокеткой» в наше время называют человека, который не хочет бесплатно трахать свинью перед телекамерой. А если не хочет даже за деньги, тогда говорят — «пытается окружить себя ореолом загадочности…»

Нравственный авторитет покупается ценой гонений и мук и не связан с одобрением толпы. Иначе придется приписать его и танцовщице, которая по вечерам поднимает голые ножки перед лорнирующим залом.

Первый из них, вскочив на столик, отважно прыгнул следом – и с жутким стуком врезался головой в ферму моста, вдруг возникшую из пустоты. Его тело отлетело от чугунной конструкции, ударилось о вагон и мешком свалилось на землю.

Если не можешь относиться к этому с юмором, зачем жить?

Если в пятьдесят восьмом году ты обмолвишься об атаке террористов, люди подумают, что речь о подростках, гоняющихся за коровами.

Стив Маккуин объяснил, что в сигаретах «Вайсрой» есть все: фильтр — для думающих, вкус — для курящих.

Короче, потребовалась угроза атомной войны, чтобы вновь свести нас вместе… Ну до чего романтично!

Когда-то он знал одного отшельника, возымевшего едва ли не религиозную власть над жалкою паствой окрестных скотоводов лишь потому, что у него в безраздельном владении была древняя бензоколонка. Отшельник садился на землю, хозяйским жестом приобнимал колонку одной рукой, и выкрикивал свои дикие, грязные и зловещие проповеди. Время от времени он просовывал все еще блестящий стальной наконечник, прикрепленный к прогнившему резиновому шлангу, себе между ног. На колонке — вполне отчетливо, пусть даже и тронутыми ржавчиной буквами — было написано что-то совсем уже непонятное: АМОКО. Без свинца. Амоко превратился в тотем Бога Грома, и они поклонялись Ему и приносили в жертву Ему овец, убивая их прямо отарами в приступах полубезумного религиозного рвения.

Он продолжал топтать дохлую тварь, пока не увидел посреди прокисшего месива свой собственный палец с белой пылью под ногтем – пылью с голгофы, где они с человеком в черном вели бесконечно долгий разговор. Вот тут-то стрелок отвернулся, и его вырвало.

Боже, не дай мне умереть таким голым и жаждущим дозы, взмолился Эдди, понимая прекрасно, что такая молитва не просто вопиющее богохульство, но еще и вопиющая нелепость. Но остановиться он не мог. Пусть я умру, но пожалуйста, дай мне еще разок уколо…

– Ты ведь даже не знаешь, как близко я подходил к последней черте пару раз. Однажды я взял один из твоих револьверов и на полном серьезе приставил его к голове. Взвел курок, подержал так немного, а потом отложил. Осторожно освободил курок и засунул обратно тебе в кобуру. А ночью меня скрутило. Спазмы, судороги… По-моему, на вторую ночь, хотя не уверен. – Он качает головой и добавляет фразу, которую стрелок понимает и в то же время не понимает: – Теперь Мичиган для меня как сон.

Хотя голос его опять падает до хриплого шепота и сам он знает, что ему нельзя разговаривать, Роланд задает вопрос, потому что ему нужно знать:

– Почему ты не нажал на спуск?

– Ну, видишь ли, это теперь мои единственные штаны, – отвечает Эдди. – А в последнюю секунду я вдруг подумал, что, если сейчас я нажму на спуск, а это окажется очередная пустышка, я уже больше в жизни не наберусь смелости повторить этот опыт… а если ты наложил в штаны, нужно немедленно их постирать, иначе будешь вонять до конца дней своих. Это Генри мне так говорил. Он научился этому во Вьетнаме.

Она попыталась сползти с рельсов, но времени не было, и знаменитый поезд А вкатился в станционный тоннель, визжа тормозами и изрыгая сноп искр: машинист увидел ее, но было уже слишком поздно – и для него, и для нее. Стальные колеса этого знаменитого поезда А прокатились по ее ногам и отрезали их чуть выше колен. И пока все остальные на станции (кроме белого парнишки, который бросился вызывать полицию) просто стояли и дрочили (или мастурбировали, как сказал бы Джордж), старая негритянка спрыгнула вниз, вывихнув при этом бедро (потом мэр наградил ее медалью «За храбрость»), и перетянула ноги пострадавшей своей косынкой. На том конце станции белый парнишка орал в телефонную трубку, вызывая «скорую помощь», а старая негритянка кричала из тоннеля, чтобы ей помогли, чтобы бросили, ради Христа, хоть что-нибудь, чтобы наложить жгут, и наконец какой-то белый пожилой господин делового вида нехотя уступил свой ремень, а чернокожая старуха взглянула на него и произнесла слова, которые на другой день появились крупно набранной шапкой на передней полосе нью-йоркской «Дейли ньюс», два слова, которые сделали старую негритянку подлинной героиней Америки: «Спасибо, браток». Потом она перетянула ремнем культяпку левой ноги пострадавшей посередине между тазом и тем местом, где было колено, пока его не отрезал знаменитый поезд А.

Он швырнул нож в сторону коляски Госпожи, целясь намного правее. Нож вонзился в песок по самую рукоятку и еще долго дрожал.

Лол.

Он не мог в это поверить.

Но приходилось верить.

Какой-то чокнутый зашел с улицы, выстрелом вышиб пистолет из руки охранника и нож из руки посетителя, и все для того, чтобы добыть и не наркотик даже, а самое что ни на есть обыкновенное лекарство.

Кефлекс.

Упаковка кефлекса за какие-то долларов шестьдесят.

За которую он отдал «Ролекс» за 6500 баксов.

Бикс сходил в дом и принес табурет и рым-болт из железного дерева. Взгромоздился на табурет, закрепил рым-болт на вершине шеста и прицепил его к тросу. Потом отнес табурет в дом и вернулся к парому с какой-то большой металлической загогулиной в форме буквы «Z». Старик положил ее в деревянный футляр на дальнем конце плота – с таким торжественным видом, словно исполнял некий священный ритуал.

Светилась надпись: «СТОЙТЕ». Роланд видел, что люди переходили улицу, несмотря на запрет. Бросали быстрый взгляд в сторону приближающихся автомобилей, а потом ступали на мостовую. Один такой мужчина решил пересечь улицу буквально перед бампером желтого такси. Водитель нажал на клаксон, вывернул руль. А пешеход что-то прокричал, а потом вскинул руку с выставленным средним пальцем и помахал вслед удаляющемуся такси. Роланд решил, что едва ли этот жест является пожеланием долгих дней и приятных ночей.

Нью-Йорк — это решетка, Роланд. Авеню идут в одну сторону, улицы — поперек. Все чрезвычайно просто.

Посмотрел на пакет в другой руке Роланда, изогнул брови.

— Это сандвич «пубой», — пояснил Роланд, — с большим количеством майо, уж не знаю, что это такое. Я бы предпочел соус, который не выглядит, как сперма, но, возможно, тебе виднее.

Эдди закатил глаза.

— Боже, умеешь же ты разжечь аппетит.

— Ты так говоришь?

Эдди пришлось напомнить себе, что чувство юмора у Роланда отсутствовало практически полностью.

— Говорю, говорю. Пошли. Я могу съесть мой спермо-сырный сандвич и за рулем. Опять же нам надо обсудить, как строить разговор с Каллемом.

Вместо того чтобы шлепнуть младенца по ягодицам, Скоутер набрал полную грудь воздуха и дунул ему прямо в глаза. Малой Миа мигнул в комичном (и таком человеческом) изумлении. Вдохнул сам, на мгновение задержал дыхание, а потом… Он мог быть Королем королей, разрушителем миров, но в жизнь он вошел, как входят многие и многие дети, с криком ярости.

О, какой красавчик! — ворковала Миа. — Какие синие у тебя глазки, какая белая кожа, прямо-таки как первый снег на Широкую Землю! А какие у тебя сосочки, чисто ягодки, а какой член и яички, гладенькие, как персики! — Она огляделась. Прежде всего ее глаза прошлись по лицу Сюзанны, ставшей для Миа совершеннейшей незнакомкой, потом по остальным. — Посмотрите на моего малого. Вы, неудачники, вы, недоноски, посмотрите на мое сокровище, мою крошку, моего мальчика! — Она кричала на них, требовала внимания, смеялась безумными глазами и плакала перекошенным ртом.

— Понимаешь, компьютер продолжает работать, — объяснял мне Майк, пока в недрах базы вентиляторы откачивали из коридоров углекислый газ. — Ровно через двадцать лет после войны он должен выдать команду на ядерный удар по России.

— Зачем?

— «Отложенное возмездие», — Майк пожал плечами. — Наши родители считали, что агрессором непременно будут русские. И хотели мстить даже после смерти.

— А кто начал войну? Мы?

Майк поморщился:

— В том-то и дело, что нет. Одна маленькая страна, где не любили ни нас, ни русских, но уже умели делать ракеты. Они считали, что их война не заденет. Идиоты…

«Ольга» мрачно косится на нее. Потом трогает руками пышную грудь. Удивленно поднимает брови. И тоже начинает ржать.

– У тебя помада размазалась… – говорит сквозь смех «Антон». – Умеешь краситься?

– Сдурела? – отвечает «Ольга». – Нет, конечно.

– Ничего, научу. Нехитрая наука. Тебе еще очень повезло, Антон!

– В чем? – подозрительно спрашивает «Ольга».

– На недельку позже – и пришлось бы учить тебя пользоваться тампонами.

– Как любой нормальный мужчина, – упирая руки в боки, говорит «Ольга», – регулярно смотрящий телевизор, я умею это делать в совершенстве. Тампон надо зажать в кулаке, полить его синей водичкой, а потом крепко сдавить!

Далеко за полночь, раскачиваясь над сладко всхлипывающей гейшей в розовом (розовое сейчас валялось на полу возле кровати), я шептал:

— Ты моя вечнозеленая сакура… Ты мой лотос под лунным светом… Всегда любил японских женщин, всегда. Я счастлив с тобой… Трахая тебя, я ощущаю, как вхожу в тело Японии, срастаюсь со Страной Восходящего Солнца…

Гейша вдруг всхлипнула. И, уже выгибаясь в ликующей дуге оргазма, простонала:

— Какая же я тебе японка, мудак… Я кыргызка, я в СССР родилась… Бери меня, бери меня еще, любимый! О-о-о!

— А-а-а! — завопил я, ослабевая.

Валун вывалился из джипа и радостно покатился на них. Валерку отнесло в сторону, а Арана-сан храбро запрыгал перед валуном, пытаясь притормозить его руками. Валун неумолимо наступал, прижимая Арана-сана к стене дома Саканиси-сана. Я испугался, потом вспомнил, что дом Саканиси-сана сделан из рисовой бумаги, и успокоился.

У самой стены валун остановился. Арана-сан облегченно вздохнул и прошептал что-то по-японски. С огорчением посмотрел на раскрошившийся край валуна. Вновь обошел вокруг него, осматриваясь. Кивнул:

— Еще лучше стало. Берись, Валера.

Властью, данной мне указом президента, — буднично сказала классная, — объявляю вас, Артем и Света, мужем и женой. Где будете жить, у Артема или у Светы, определитесь сами. Но учтите, жить вы обязаны вместе!

Подсознательно Джейк презирает профессионалов и не ходит в боулинги, использующие оборудование компаний, в которых его отец является акционером.

Эдди пересекает Землю легких наркотиков и входит в Королевство действительно плохих привычек.

Вокруг сплошная цифровая техника. Спутниковое радио с GPS дисплеем. Когда она дает задний ход, на дисплее появляется изображение с камеры заднего вида. Все на приборной панели сверкает, запах новой машины заполняет все внутри. А почему бы и нет, если на одометре всего-навсего семьсот пятьдесят миль. Ей никогда не приходилось находиться за рулем автомобиля с таким маленьким пробегом. Можно нажать кнопку на переключателе, чтобы узнать среднюю скорость, расход топлива в милях на галлон и остаток топлива. Двигатель практически не производит никакого шума. Передние сидения обиты белым материалом, который выглядит как кожа. Все это приятно удивляет

– Дурная крыса, – сказал Трейси. – Вот когда я служил на «Гаргантюа», у нас ни одна хвостатая тварюга не жрала сублимат. Понимали, сволочи, что в животе разбухнет и разорвет все на фиг. Предпочитали прогрызать жесть и пластик. Тоже тысячами дохли, но в конце концов до продуктов добирались.

– Ну так у вас небось тысячное поколение крыс жило, – хмыкнул Алекс. «Гаргантюа», насколько он знал, был старым, исполинских размеров контейнеровозом, на котором Трейси начинал работать в космосе. – А тут корабль новенький, крысы еще дурные, к космосу не приученные.

С другой стороны, ходят легенды о выживаемости пилота малозаметного многофункционального истребителя пятого поколения F-35, который в годы Сирийской кампании прозвали железной бронёй за то, что даже при прямом попадании зенитной ракеты С-300 доставлял пилота до ближайшего госпиталя в полуавтоматическом режиме.

С тяжелым вздохом барон Трэш поднес руку к животу и сделал себе харакири ультразвуковой пилой. Кровавые ошметки внутренностей вывалились наружу.

- Никто не устоит перед Новой Демократией, - ничуть не удивившись, сказал Иван и подошел к барону. Губы Трэша шевелились - он что-то шептал. Чего-чего? - переспросил Иван и нагнулся.

- Нет! - Выскочивший из-за угла герцог Джон Смит оттолкнул Ивана в сторону. И вовремя - умирающий барон извернулся и укусил герцога за ногу.

Сраженный герцог, упал как подкошенный. Пнув для верности мертвого барона, Иван присел над умирающим Джоном Смитом.

- Его зубы были отравлены... ядом... - прошептал герцог. Неблагородно...

- Эх, ваше сиятельство... - горько сказал Иван. - Ну что ж вы, аристократы, будто дети малые - чуть что, сразу помирать!

- Зови меня просто... Джон Смит... - прошептал герцог, испуская дух.

Его буксер, недорогая русская модель “Чтиво”, был заряжен текстами – от нудноватой классики до современной попсы. Тексты Максим закачал из сети нелегально и с некоторым удовольствием предвкушал, как, утомившись перечитывать Бернарда Шоу, Вудхауза и Честертона, зарядит в буксер кого-нибудь из современных “творцов”, для покупки чьих книг не было ни желания, ни денег, ни места на полках.

Но пока он переходил от Дживса и Вустера к патеру Брауну, возвращался к пьесам Шоу– и был вполне доволен собой. Кто сказал, что три месяца в консервной банке – тяжело? Наверное, тот, кто так и не научился читать книги.

Надо сказать, что автор лихо закрутил сюжет. Уже на пятой странице Максиму стало по-настоящему интересно. А тут еще Богдамир стал спорить с каким-то техником из Комитета Солнечной Безопасности об электронных книгах, о том, порядочно ли скачивать тексты с пиратских сайтов. Техник высказал любопытную мысль, что, хорошо зная архитектуру процессора (а все буксеры достаточно однотипны), можно в сам текст книги ввести ловушку – такое сочетание букв, цифр и знаков препинания, которое будет восприниматься как команда и уничтожать процессор. Всем ведь известно, что любая электронная техника может быть разрушена программным образом. Так что электронная книга станет сама себя проверять на законность и в случае необходимости наказывать воров…

Максим усмехнулся и нажал кнопочку “перевернуть страницу”.

Но страница не перевернулась. Зато экран погас.

Через несколько минут, вытряся из буксера батарейки и запустив его снова, Максим убедился, что автор вовсе не шутил. Буксер сгорел!

Утка уступила место обнимающейся пожилой парочке. Скоро они пойдут наверх и займутся виагровой любовью, ведь мы живем в эпоху, в которой все нацелено на результат. Эверс тоже нацелился на результат (не зря же он прочитал инструкцию): встав на колени, он в несколько заходов вернул ужин на поднос, затем побрызгал «Ризолвом» на оставшиеся пятна, зная, что полностью их все равно не вывести.

Я перекрестился, что отменяло действие заклинания, сел на корточки и потёр лоб.

Но Витька не реагировал. Он был сторонником разделения умственного и физического труда, так что в процессе работы думал мало, а на внешние раздражители не реагировал.

На миг Сорс забыл обо всех своих страхах. Уж слишком нелепая была картина - маленькая, лет восьми - десяти девочка, красиво причесанная, дорого и модно одетая, с маленькими золотыми сережками в ушках - и с протянутой рукой.

Хотя, чему удивляться? Обычных побирушек из международного аэропорта быстро выдворили бы секьюрити. Это вам даже не "солидный Господь для солидных господ".

Это солидные нищие для солидных господ.

• Шла бы ты в школу, девочка, - проникновенно сказал Сорс.

Даг попытался освободиться. Брызнула кровь — частично на грязную дверь, частично на его собственные брюки; капли, попавшие на дверь, тут же исчезли со слабым чавканьем: чавк. На долю секунды он почти вырвался. Увидел костяшки пальцев, с которых сползала плоть, и мозг отреагировал чудовищной картинкой: обглоданные куриные крылышки. Самое вкусное мясо, утверждала его мать, находится на самой косточке, даже не вздумайте что-то там оставлять.

(я бы поспорил - примечание читателя)

Джули, наверное, стала бы хорошей женой — потому что служила живой иллюстрацией старой поговорки: «Зимой согреет, летом тень отбросит». Когда в пятом классе медсестра спросила, сколько она весит, Джули гордо ответила: «Папа говорит, что я красотка на все сто семьдесят![5] Чуть меньше, если совсем без одежды».

Сейчас, в тридцать пять, она была красоткой на все двести восемьдесят,[6] и ее совершенно не интересовала перспектива стать чьей-то женой. Джули предпочитала девушек и не стыдилась этого. На бампере «Рэма» красовались две наклейки: «ПОДДЕРЖИМ РАВЕНСТВО ПОЛОВ» и «ПРЕКРАСЕН ГЕЕВ МИР!»

Монархия, Семен, оставила нам собор Василия Блаженного. А нынешний уклад оставит в лучшем случае бложок Василия Заборного. И то не факт, потому что сервер, на котором он рассупонился, могут в любой момент увезти в прокуратуру на простом мотоцикле с коляской.

Зато поползли слухи, что бабушку арестовала "Google Secret Service", и многие бесследные исчезновения людей якобы объясняются тем же самым. Мало того, шептались, что бывают такие запросы в Google, на которые США отвечают немедленным баллистическим ударом по любой точке земного шара. Именно этим якобы и объясняются участившиеся обрушения подмосковных пятиэтажек, а власти-де спускают все на тормозах, как когда-то с подлодкой "Курск".

Сначала человек с помощью слов описывает то, что есть. Затем он меняет порядки слов в предложениях и получает описание того, чего нет. А потом он пробует это сделать. Так появляется "воздушный корабль", "подводная лодка", "конституционная монархия" и "анальный секс".

У меня нет возможности писать на бумаге. Я способен только водить согнутым указательным пальцем по стене, словно я мелом рисую букву за буквой на одном и том же месте. Палец не оставляет на пластике никаких следов, но глядящие на меня телекамеры — их не меньше пяти — фиксируют каждое мое движение.

Я знаю, что аль-америки, если захотят, расшифруют все содрогания моей кисти, затем соединят буквы в слова и получат полный текст этого послания. Их компьютеры вполне на такое способны. Но даже если они это сделают, вряд ли многие прочтут мое письмо. Скорей всего, файл с ним просто канет в небытие в архивах Пентагона.

он старался контролировать ум, но весь контроль сводился к мысли о таком контроле, всплывавшей в промежутке между другими мыслями, которые возникали непонятно где и как — без всякого спроса. Контролирующая инстанция почему-то никогда не оказывалась наготове при появлении того, за чем ей надо было следить, зато все остальное время, бодрая и звонкая, была на самом виду.

Улыбающееся лицо Хоро выглядело прекрасно в обрамлении колышущихся на ветру длинных русых волос. Лицо Лоуренса дернулось.

В этот момент ему хотелось лишь выпить как следует в компании своей лошади – которая была мужского пола и молчала.

Когда человек разоряется, для общества он становится мертв. Это даже хуже, чем жизнь нищего, терзаемого изо дня в день холодом и голодом. Если его ловит заимодавец, все его вещи отбирают и продают – даже волосы сбривают с головы и продают. Если у него красивые зубы, их вырывают, чтобы вставить кому-то вместо его родных. Даже его свободу могут продать, и он до конца своих дней будет горбатиться в руднике или на галере. Но это еще можно считать удачей. В худшем случае его делают козлом отпущения за преступления, совершаемые аристократами и просто богачами, и наказывают за эти преступления. Когда он умирает, некому будет не только выкопать ему могилу, но даже просто оплакать его смерть.

Волчица и пряности это, знаете, как журнал для мальчиков. Только на этот раз история прерывается хотя и в момент опасности, но в этот раз моменту предшествует попытка любовной сцены. Возможно и утомительно, если происходит часто - вспомнить, к примеру игру каловдути и ее типичное "что-то пошло не так" - но книга события разворачивает помедленнее, и паттерн не так раздражает. Пока.

Хоро заявила, что желает жареного поросенка.

Подобное блюдо было редким лакомством – целый поросенок, которого вскрывали посередине и медленно поджаривали над открытым огнем, время от времени сбрызгивая маслом, выжатым из некоего определенного ореха.

Когда поросенок зазолотился, ему в пасть напихали ароматных трав и подали на огромном блюде. По традиции человек, который отрезал у поросенка правое ухо, должен был пожелать всем удачи.

Мужчина не обязан хорошо готовить. Но если мужчина готовит, он должен готовить великолепно. Мужчина должен делать только то, что у него получается великолепно. Все остальное могут делать женщины.

Старшие классы, насколько я помню, были дерьмовым местом для ребенка, и, наверное, остаются такими по сей день. К тем, кто вспоминает их как «лучшие годы своей жизни», я испытываю настороженность и жалость. Для большинства подростков это время сомнений, стрессов и болезненной неловкости. И это те, кому повезло. Для тех, над кем издеваются — для «дрищей», «очкорасов», «жиробасов» и «тормозов» — это четыре года отчаяния и ненависти двух типов: ненависти к себе и тем, кто пинает тебя в коридоре, стягивает с тебя шорты в спортзале и придумывает клички вроде «педососа» или «жаборыла», которые пристают к тебе намертво. Во время ирокезских ритуалов подросткам, чтобы стать мужчинам, нужно в обнаженном виде пробежать сквозь строй соплеменников, которые в это время колошматят их дубинками и тычут копьями в задницы. В случае со старшими классами твоя цель — выпускной, а не Перо Мужественности, но в остальном все обстоит точно так же.

Я представил, как по заснеженному тупичку тяжело топают к башне груженные тюками анаши белые медведи с погонщиками-рабами, вооруженными портативными ядерными бомбами. А я гордо встаю у двери и, размахивая книгой, не пускаю груз в Москву…

Эту компанию опознали бы завсегдатаи модных тусовок и ночных клубов. Даже я, хоть и не вспомнил имен, узнал популярного молодого рэпера (наяву он выглядел совсем мальчишкой — самоуверенным, пыжащимся мальчишкой) и блондиночку лет семнадцати из какой-то девичьей группы: то ли «Ириски», то ли «Тянучки», то ли «Сосалки». Никогда не мог запомнить названия этих странных коллективов, где главное не голос или текст, а несколько штук длинноногих миловидных исполнительниц, отличающихся только цветом волос.

Россия невольно оказалась идущей в ногу с западными странами, внезапно помешавшимися на экологии, экономии и вторичном использовании ресурсов. Но только не из-за популярности «зеленых» движений, а из-за многовековой привычки экономить. Но вот только у нас, как это часто бывает, все доводят до крайностей, притом в обе стороны — одни и те же люди штопают чулки и покупают дорогущие машины и бытовую технику…

...Ты не помог одной-единственной бабушке на твоем пути… так на что ты хочешь потратить Силу?

— Я пойду в Кремль, — сказал Валентин ледяным голосом.

— И что? — заинтересовался я. — Надеюсь, не станешь убивать всех по пути, как некий дон Румата?

Валентин непонимающе посмотрел на меня.

— Это из другой книжки, не про Шухарта, — пояснил я. — Не бери в голову. Так что ты хочешь?

— Я реморализую их, — сказал Валентин. — Всех их. От президента и до… до… до кремлевского завхоза.

— Допустим, — кивнул я. — Ты пробьешь защиту, наложенную обоими Дозорами… как раз от таких вот желающих вмешаться… и изменишь природу всех людей, которые имеют отношение к власти. Президента, министров, депутатов… И что?

Валентин даже запыхтел от возмущения.

— Как «что»? Прекратится коррупция, будут соблюдаться законы. Жизнь людей наладится!

— Но ты же не реморализуешь всех людей в стране, — мягко сказал я. — Темные получат право на ответку. И что?

— Да ничего! Если власть будет высокоморальной…

— То ее за несколько дней съедят те, кого твои заклинания не затронут. У них не будет угрызений совести, сомнений, колебаний. Честный политик — это оксюморон. Твоим же, высокоморальным, сразу припомнят все грехи… да они и сами начнут в них каяться.

— И пусть уходят!

— Но пришедшие будут ничуть не лучше.

— А что тогда, ничего не делать? — возмутился Валентин. — Люди обречены на страдания? Что вы предлагаете? «Не трогай, пока не воняет?»

— Лучше уж «не трогай, пока работает», — поправил я. — Валентин, вся беда в том, что власть — отражение общества. Кривое, гротескное, но отражение. И пока большинство граждан в стране, доведись им попасть во власть, будут воровать и считать себя лучше других — никакая реморализация верхушки ничего не изменит. Политики, которые обретут совесть, уйдут. А на их место придут новые — без совести. Должны измениться люди, общество…

Кино — это чтение для нищих духом. Для тех, кто не способен представить себе войну миров, вообразить себя на мостике «Наутилуса» или в кабинете Ниро Вулфа. Кино — протертая кашка, обильно сдобренная сахаром спецэффектов, которую не надо жевать. Открой рот — и глотай. Почти то же самое с компьютерными играми — это ожившая книга, в которой ты волен выбрать, на чьей ты стороне — «за коммунистов али за большевиков».

На темной бензозаправке близ Спрингфилда Дотти накачивала арабский бензин в столитровое брюхо «ровера», стиснув хрупкими руками ребристый пистолет. Ван с некоторым испугом ступил на асфальт штата Миссури. Он пролетал над этими местами десятки раз и ни единожды не коснулся земли. Но даже в Миссури имелись кока-кола и бензин. И придорожный супермаркет с отличным видом на горизонт. А на задней стене супермаркета имелись заземлённые розетки. Никто не приглядывал за желающими отсосать немного электричества. Так что и в Миссури была жизнь.

Звонить отцу было совершенно немыслимо. Ван не знал не только его номера – он не знал даже, есть ли у отца телефон или дом. Они не просто не общались – им нечего было сказать друг другу.

Они приказали нам уничтожить все бумаги. Избавиться от документации. – Боль в глазах старика была ещё свежа. – Вот что самое скверное, Робби: когда политики заставляют тебя жечь твои чёртовы бумаги. – Он окинул взглядом оплывшие баррикады коробок. – Д-21, вот что это такое. Крылатая ракета, которую мы создали в шестьдесят третьем. Старина Келли Джонсон хранил все эти коробки у себя в гараже, в Аламеде. Полагалось их все сжечь. До последней синьки. В Аламеде-то! Да нас бы штрафанули – загрязнение воздуха! – Старик хрипло захихикал. – Нельзя же нарушать федеральные законы, правда? Экологи дымом подавятся! Старину Келли закатали бы в Ливенворт! Ха-ха-ха!

Человек должен уметь: менять пеленки, спланировать десант, зарезать свинью, построить дом, написать сонет, вправить вывих, утешить умирающего, исполнять приказы, отдавать приказы, решать уравнения, ворочать навоз, составить программу, приготовить обед, сражаться умело и умирать достойно. Специализация – для насекомых

Любовник хочет обладать женщиной и хочет показывать всем, что он ею обладает. Он может с легкостью вложить все свое состояние в таинственный просвет между нежными, белыми как снег бедрами своей возлюбленной, но он точно так же хочет, чтобы об этом факте было известно всем; поэтому он требует, чтобы любовница превосходила всех в роскоши своих туалетов, в изощренности приемов, он требует, чтобы она посещала скачки и салоны, чтобы ее присутствие бросалось в глаза каждому.

Женщина, завоевавшая себе положение в свете или полусвете, „королева порока“, живет день за днем, она привлекает к себе внимание своей необычностью и не знает, что с ней будет завтра. Она живет за счет роскоши Второй империи. Ее родная сестра, содержанка, из кожи вон лезет во всем походить на женщину элегантную, но совершенно безупречную. Когда она постареет, ее станут звать „расстегнувшейся“; если она слишком часто падает жертвой чар влюбленных мерзавцев, которые, прежде чем ее бросить, обирают ее до нитки, ее зовут „водяной девой“; наконец, если раньше она была дамой света, а ныне превратилась в профессиональную „жрицу любви“, ее зовут „полушлюхой“. Если ее вскладчину содержат несколько человек из высшего света, ее называют „осьминожкой“ или „кооперативной женщиной“.

— А как мы узнаем, что мы в том доме?

Они решили пойти на чердак и, шагая с балки на балку, отмерять, сколько балок приходится на комнату. Потом они отведут балки четыре на промежуток между чердаком и комнатой служанки, а на саму эту комнату — столько, сколько на чердак. Проделав такое расстояние дважды, можно сказать, что миновали оба дома и дальше идёт уже тот, пустой.

— Не думаю, что он совсем пустой, — сказал Дигори.

— А какой же?

— Кто-нибудь там скрывается, а выходит ночью, прикрыв фонарь. Наверное, шайка… жуткие злодеи… они от нас откупятся… Нет, не может дом стоять пустой столько лет. Это какая-то тайна.

— Папа думает, там протекают трубы, — сказала Полли.

— Взрослые всегда думают самое неинтересное, — сказал Дигори.

А потом его нос улавливает крошечную молекулу ароматического масла. Перед его глазами проносятся образы: ландыши, открытая кожа, пар от дыхания. Йеспер поворачивает голову, и над бежевой равниной пляжного покрывала открывается он: ароматный и чуждый мир девчачьих вещей. Здесь до ужаса аккуратно сложенные белые и розовые платья с бантиками, пояски и еще какие-то непонятные штучки, изящный браслетик Анни и — в плетеных пляжных сумках — то, чем обычно питаются девочки. Йеспер не слишком хорошо помнит, что это, но точно знает, что этого немного. Насколько ему известно, девочки вообще не любят есть.

В глупом восхищении он тянет руку к пузырьку, выглядывающему из крохотной сумочки. Флакон с ароматическим маслом сделан в форме граната. Йеспер зачарованно смотрит, как золотистая жидкость переливается за малиново-красными стеклянными гранями. Мир исчезает. Всё еще держа пузырек в руке, другой рукой Йеспер, сам не зная зачем, украдкой сует в нагрудный карман матроски резиночку для волос.

Начало пятидесятых, на детской площадке в Ловисе молодая мама наблюдает за четырехлетним сыном. Середина лета, тополя роняют хлопья пуха, в небе сияет солнце, а мама волнуется. Другие дети носятся по игровому домику, мальчишки вопят и дергают девочек за косички. Подвесной мост в домике гудит, когда детишки бегут по его доскам. Внизу, на деревянном бортике большой песочницы, девочки и мальчики вместе строят город. Белокурая девочка водит вокруг башни крошечную модельку аэростата, а два мальчика роют тоннель, один с одной, второй с другой стороны песочного хребта. Тоннель сходится посередине, и мальчики радостно смеются. Девочке становится скучно, она начинает хныкать, остальные девочки подходят узнать, что случилось.

Только маленький Ульв сидит далеко в стороне, на другом краю песочницы. И если кто-то спросит у него про единственный домик, который он построил на своем необъятном участке, Ульв ничего не ответит. Он просто будет рассеянно смотреть вдаль и улыбаться своей загадочной детской улыбкой. Как будто бы он… слишком крут для этого. Он слишком крутой парень, чтобы рассказывать про свой дом всяким соплякам. Вскоре дети устают от высокомерных манер Ульви и оставляют его в покое. Молодая мама не понимает, почему ее ребенок не интересуется компанией. Даже с родителями Ульв не обменивается больше, чем десятью словами за раз. Он говорит, но только сам с собой, когда остается один. Иногда мать слушает его из другой комнаты и не может понять, что не так с ее мальчиком.

Вдалеке по улице идет парад, слышатся звуки бас-барабана: унц-унц… Ульв сидит в гордом одиночестве в углу песочницы и качает кудрявой головой взад-вперед в ритме музыки. Можно подумать, что он просто…

…чилит.

«Пожалуйста, сделай так, чтобы я тоже нравился Молин. Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы я ей взаправду нравился, по-настоящему, а не просто… ну, ты же бог. Обещаю — я больше никогда не буду думать про тебя, будто тебя придумал какой-то Пий Перикарнасский. Я обещаю, что буду верить, что ты существовал с начала времен и начертил небо и землю… золотым циркулем?.. Или я не знаю чем. Боже, прости, пожалуйста, что я вот так тебе докучаю — но мне правда будет очень трудно верить, что ты есть, если окажется, что я не нравлюсь Молин Лунд».

Йеспер останавливается у кровати и благосклонно кивает бежевому столику в форме куба: «Что я делал в Лемминкяйсе? Да так, ничего, встречался с ребятами, это был полный сюр, но в целом недурно, мне понравилось. Ёлки, снег, конец света. Что, милая? Зачем мы вообще туда поехали? Ну, смотри. Там живет один специалист. Его зовут Ульв, и он устраивает вечеринки для самого себя. Такие, как он — редкость. Обычно людям, чтобы зажечь, нужен кто-то еще. Иначе неинтересно. А Ульв не такой. Ему никого не надо, ему хорошо и так. Потому его и называют Изи-чиль. Вот представь: вечером берешь себе выпить, ставишь пластинки, танцуешь, болтаешь сам с собой. Вроде как я сейчас. Только круче. Утром нормальные люди идут на работу, а ты еще чилишь». — Йеспер отдергивает занавески с оборками; снаружи за балконным окном темное пасмурное небо. На балконе видны влажные следы от капель.

— Вы, наверное, слышали, что наркотики — это напрасная трата здоровья? — Другой конец качелей ударяет в землю, когда юнец проходит середину. — Побег от реальности, бессмысленная блажь и прочее? — Это риторический вопрос, и Зиги отвечает на него сам: — Всё это чистая правда. Кокос делает тебя мудаком, шмаль — идиотом… Держитесь подальше от этой дряни, она притупляет разум и, честно сказать, опасна для незрелого организма. Она того не стоит. — Зиги спрыгивает с качелей, песок разлетается из-под его кед. — Но только не данный препарат! Те, кто делают такие обобщения, просто не пробовали… — он выдергивает из заднего кармана бумажный пакетик и трясет им у Тереша перед носом, — …самарский амф! Вы даже не представляете, как вам повезло! Я сегодня непозволительно щедр! Сам не знаю, зачем я его продаю. Не лучше ли приберечь его для себя? — Черные глаза Зиги блестят в сумерках. — Этот стафф такой новый, что у него даже еще нет названия! Девчонки называют его красными или вишневыми спидами, парни говорят «самарский амф». Это потому, что он из Самарской Народной Республики. Всё хорошее в этом мире делается в Самарской Народной Республике. Его возят к нам через Серость. Первый в мире наркотик для регулярного применения, придуманный коммунистами! У них его принимают энтропонавты в Серости, чтобы ничего не бояться! Но что, если закинуться им для кайфа? Это очень новаторски, очень прогрессивно. «Летучий коммунист»! Так его называют в Грааде. Но лично я… Знаете, как я его называю? — Тени под скулами Зиги, его черные брови и складки в уголках глаз придают ему злодейский вид.

— Ну? — спрашивает Тереш.

— Химическая свадьба, — отвечает Зиги. — Я называю его «химическая свадьба».

Ему хочется, чтобы весь мир рассказал ему всё. Обо всем. И Хан сдержанно кивнул бы в ответ, выразив свою скромную признательность. Признательность Инаята Хана.

Над головой, в темном небе осеннего вечера, кучевые облака утопают друг в друге. Медленно и плавно. Йеспер обхватывает голову руками и сжимает. Синий от холода рот медленно открывается, из легких вырывается хрип, живот судорожно сотрясается в приступе кашля. Пятки оставляют борозды в песке, руки дрожат, но ничего не меняется. Он всё помнит. Пятьдесят второй год застыл внутри черепа: причудливый, невозможный музейный экспонат, копия утраченного мира. Всё тот же сладостный аромат — и всё тот же неумолимый факт, вес которого не переоценить: туда нельзя вернуться.

— Как ты могла допустить это? — повторила Карла. — Мы делали все возможное, чтобы правильно воспитать тебя. Это просто, просто, просто… — Закрыв лицо руками, она заплакала. — Как ты смогла сделать это? — причитала она, — После всего, что мы сделали для тебя, это твоя благодарность? Ты вырвалась на волю и… и… совокуплялась с парнями, как сука во время течки. Ты испорченная, развращенная, дрянная девчонка!

Приют был местом звенящей тишины, где тощие дети с жестокими лицами издевались над его молчанием; два мальчика подбегали к нему, один из них зажимал руками рот, а другой — уши. Если никого из взрослых не оказывалось рядом, они пинали его. Почему? Просто так. Возможно, потому, что в обширном классе жертв имеется еще один подкласс: жертвы жертв.

Пока на маленьком костерке (не дай Бог увидят дым!) будет готовиться его ужин, он будет читать, и неважно что: дешевый порнороман, или, может быть, «Майн кампф», или книжку комиксов, или одну из реакционных газетенок, или «Сыновья патриотов». Когда дело касалось печатного слова, Флегг был читателем на любой вкус.

Казалось бы, причём тут Трилон?..

За час, который им понадобился, чтобы добраться до Спрингфилда, Рею Флауэрсу звонили: доктор, сообщивший, что люди мрут как мухи, он считал, что правительство, сцепив зубы, лжет об изобретении вакцины; медсестра, сказавшая, что тела мертвых вывозят из больницы Канзас-Сити на грузовиках; бредившая женщина, утверждавшая, что все это проделки пришельцев из космоса; какой-то фермер, поведавший, что военные только что закончили копать огромный ров в поле рядом с шоссе № 71 южнее Канзас-Сити, и полдюжины других, со своими собственными историями.

Затем в эфире раздался грохот, доносившийся из-за дверей студии.

— Открой! — выкрикнул сдавленный голос — Именем Президента Соединенных Штатов, открой!

Рей взглянул на часы. Без пятнадцати двенадцать.

— Что ж, — сказал он, — похоже, что десант высадился. Но мы продолжим отвечать на звонки, мы…

Раздался треск автоматной очереди, ручка студийной двери упала на пол. Из пробитой дыры потянулся голубой дымок. Дверь распахнулась, и полдюжины солдат в респираторах и полной боевой выкладке ввалились внутрь.

— Несколько солдат ворвались в мою студию, — успел сказать Рей. — Они вооружены… они выглядят так, будто готовы начать операцию в Нормандии, как это было во Франции пятьдесят лет назад. Только вот на лицах у них респираторы…

— Выключи эфир! — выкрикнул детина с нашивками сержанта на рукавах. Он угрожающе повел дулом автомата на кабину, откуда шло вещание.

— А я не согласен! — ответил ему Рей. Внутри у него все похолодело, и когда он тушил сигарету о пепельницу, то заметил, как у него дрожат пальцы. — Эта станция зарегистрирована как независимая…

— Я аннулирую твою станцию! Немедленно заткнись!

— Нет, — снова повторил Рей и повернулся к микрофону. — Дамы и господа, мне приказали прекратить передачу, но я не подчинился приказу, мне кажется это правильным. Эти люди действуют как нацисты, а не как американские солдаты. Я не…

— Последняя возможность! — Сержант прицелился.

— Сержант, — произнес один из солдат, стоявший у дверей, — мне кажется, вы не можете вот так…

— Если этот человек произнесет еще хоть одно слово, уничтожить его! — приказал сержант.

— Кажется, они собираются застрелить меня, — произнес Рей Флауэрс, и в следующее мгновение стекло его кабины разлетелось, рассыпавшись брызгами на панель управления. Откуда-то раздался визг обратной связи. Сержант выпустил всю обойму, расстреливая панель управления, и визг оборвался. Лампочки на коммутаторе продолжали мигать.

На здании Первой баптистской церкви в Атланте красной краской было написано следующее:

Дорогой Иисус! Вскоре я увижу Тебя. Твой друг Америка.

Один юноша доверительно сообщил Ларри, что хочет реализовать мечту всей своей жизни. Он отправится на стадион «Янки», голым пробежится вдоль поля, а потом займется мастурбацией. «Единственный шанс в жизни, приятель», — сказал он Ларри, зажмуриваясь, а потом побрел прочь.

Он интуитивно разбирался в технике; он управлялся с ней так же, как некоторые ученые- идиоты могут в уме умножать и делить семизначные цифры. Это вовсе не было познавательным или мыслительным процессом; просто взгляд его блуждал по насосному приспособлению, а потом руки стали двигаться все быстрее и увереннее.

Это путешествие по Нью-Йорку Ларри Андервуд никогда не забудет. Он поймал себя на мысли, что Рита не так уж и ошибалась насчет Толкиена. Толкиена с его сказочными землями, видимыми сквозь призму времени, с полубезумными, полуэкзальтированными образами, эльфами и феями, троллями и злыми волшебниками. Ничего подобного в Нью-Йорке не было, но изменилось все настолько и столь многое выбилось из привычного ритма, что невозможно было не думать об этом в терминах фантастки. Мужчина, висящий на фонаре на углу Пятой авеню и Пятьдесят Четвертой Восточной, в самом центре делового квартала, с табличкой, прикрепленной к груди: «ГРАБИТЕЛЬ». Кошка, лежащая на шестиугольном мусорном бачке (на одной из сторон его все еще была наклеена афиша бродвейского спектакля), кормящая котят и наслаждающаяся утренним солнышком. Молодой парень с улыбкой до ушей и чемоданчиком, подскочивший к ним и предложивший Ларри миллион долларов за разрешение попользоваться его женщиной четверть часика. Миллион, очевидно, находится в чемоданчике. Ларри взвел курок пистолета и посоветовал парню засунуть свой миллион в. другое место. «Конечно, приятель. Убери эту штуку, хорошо? Не стоит винить мужчину за попытку, ведь так? Приятного вам дня. Пока».

Изнасилование. Но как же это кто-то захочет изнасиловать меня, ведь я беременна. Но никто не знает об этом, даже Гарольд. И даже если ты заговоришь, обратившись к предполагаемому насильнику: «Не будете ли вы так любезны не делать этого, потому что я беременна», неужели ты действительно считаешь, что тебе ответят: «Боже, леди, простите меня, пойду-ка я лучше изнасилую другую девчонку»?

Ксеноэтология — молодая и пока довольно бестолковая наука. Успев обзавестись сложнейшей терминологией, она не обзавелась главным: пониманием изучаемого предмета. Надавал явлениям неудобопроизносимых кличек — вот тебе и наука, и занимайся ею всю жизнь не без удовольствия. Иллюзия понимания сути. Многим достаточно и иллюзии.

«Чем больше косяк рыб, — говорил Конрад, — тем он неповоротливее. Его вектор определяет количество особей, избравших то или иное направление. Если какая-либо рыбешка выбьется из стаи, стадный инстинкт тотчас гонит ее назад. Однажды провели эксперимент: речному гольяну — одному из стаи — удалили передний мозг, отвечающий за реакции объединения. Особи стало безразлично — следует ли она в русле большинства или нет; она решительно плыла туда, куда считала нужным, невзирая — плывут ли за ней другие. И — представляешь? — вся стая плыла следом! Дефект мозга сделал инвалида лидером».

Сколько нужно программистов, чтобы поменять лампочку?» – «Ни одного». – «Почему?» – «Потому что лампочки – это железо, а программисты железом не занимаются

Лейтенант, упершись руками в стол, делал глубокие судорожные вдохи, будто вынырнул с приличной глубины. В комнате уже было совсем не душно, и не жарко, и не муторно, и не хотелось застрелиться, чтобы избавиться от бессмысленного мучения, по ошибке названного жизнью.

– Участники контакта и авторитетные эксперты интернета утверждают, что пришельцы намного умнее нас. Возможно ли это? Как вы считаете?

– Глупость какая! – с чувством произнесла Светлана Спасская, и камера взяла ее лицо крупным планом.

– Аргументируйте! – задорно предложил Владлен.

– Нас создал Господь, – объяснила Светлана Спасская, – по своему образу и подобию. Он что ж, по-вашему, тупее пришельцев? Так что пришельцы не умнее нас, а глупее. Это… или как вот многие говорят, будто женщины глупее мужчин. А чем мы глупее? Чем? У женщин тоже свой ум! И мы не хуже! Вот я певица, но безумно, безумно люблю логарифмы! Еще со школы, с уроков информатики. – Она замолчала и гордо тряхнула головой в каске.

– Аплодисменты Светлане Спасской, которая любит логарифмы! – торжественно провозгласил ведущий, и зал захлопал.

— По мне, так ничего смешного, — заметила Джил. — Наверняка вы будете ужасным тираном.

— Что? — Рыцарь, расхохотавшись, погладил её по голове, и Джил это просто взбесило. — Наша юная дева, оказывается, тонкий политик? Не бойся, милая. Я буду править этой страной так, как пожелает моя госпожа, которая станет королевой. Её слово будет законом для меня, а моё — для подданных.

— Там, откуда я пришла, — заявила Джил, которой с каждой минутой он нравился всё меньше и меньше, — не очень-то жалуют мужчин-подкаблучников.

— Уверяю, твоё мнение на этот счёт изменится, когда выйдешь замуж, — ответил рыцарь, которого это явно позабавило.

Ричардс зашел в кабинку, где на полочке под зеркалом лежали зубные щетки, завернутые в целлофан, электробритва, мыло и начатый тюбик пасты. Тут же находился душ и туалет. Табличка на зеркале гласила: «Относитесь бережно к общественной собственности». Под ней кто-то нацарапал ответ: «Я отношусь бережно только к собственной заднице».

Что есть истина? Как видно из евангельски-неканонического диалога, приведенного в эпиграфе, явление истины в обществе людей всегда определённо и обусловлено историческим временем и местом действия. Истина в обществе всегда жизненно конкретна. Оторванных от жизни конкретно не определённых “истин вообще” не бывает. Именно по этой причине и не возможно объединиться на принципе “просто верить, как веровали отцы и деды”, поскольку они жили в иное время, с иным конкретным выражением истины самой по себе и её субъективно обусловленным пониманием и недоразумением множеством людей.

Честно говоря, при чтении текстов от Внутреннего Предиктора появилось желание почитать Коран в хорошем переводе на русский язык.

Сима, имевший широкий кругозор благодаря тому, что в порнографических журналах с цветными фотографиями и пояснениями на шести языках он мог разобрать текст на английском языке, остро ощущал превосходство и страдал от того, что этого не замечали и не ценили окружающие.

До госпиталя он доехал в битком забитом людьми автобусе компании ''Миллибус'', где и вышел. На стене висел огромных размеров щит, на котором было изображено, как Бабрак Кармаль участливо кладет руку на грудь раненному, лежащему под капельницей, а тот преданно смотрит в глаза вождю. Дальше Сима пошел пешком.

Он прошел мимо рекламных щитов на перекрестке, расхваливающих безопасные на любых дорогах шины ''Иокагама'' и трактора ''Союзмашэкспорта'', мимо ресторана, на котором по-русски и на фарси было написано ''Дружба'', и не успев дойти до книжного магазина рядом с редакцией газеты ''Кабул нью таймс'', как вдруг рядом с ним притормозила светлая ''Волга'', из нее вышел высокий улыбчивый мужчина и спросил:

• Вы Сима Хасанзаде?

Встречу Сима представлял немного по- другому, озадачила его и машина советской марки, он молча, изумленно глядел на незнакомца, и, наконец, выдавил:

• Йэс, сэр...

• Я привез вам книгу. Но это библиотечный экземпляр. Прошу вас, распишитесь здесь, и здесь, и оставьте нам свой адрес.

Ошеломленный стремительным напором, Сима нацарапал свою подпись на каком-то листочке и продиктовал адрес своей комнатки, которую он снимал на втором этаже небольшой улочки в индусском квартале.

Не прошло и трех минут, как Сима уже стоял один у дороги, сжимая в руках увесистый том в твердой обложке.

Вечером Сима с трепетом рассматривал книгу, изучая штампы и различные пометки, выискивая, а вдруг в книге уже содержится зашифрованный для него приказ.

На титульном листе стоял лиловый штамп, заявлявший, что книга является собственностью Кэмполино Хай Скул города Морага, штат Калифорния, а круглая печать ниже гласила, что книга передана американским корпусом мира в библиотеку американского посольства в Кабуле. Особый трепет у Симы вызвал библиотечный формуляр на внутренней стороне обложки, где были записаны имена прежних читателей книги.

Пат Джонсон, Сэм Вортенбергер, Глория Дэйр, Бренда Аточи, Ваши Аллах Ариан... Сима взял шариковую ручку и с наслаждением вписал в свободную строчку свое имя, а в графе ''кондишин'' написал ''гуд''. Вписав себя, он почувствовал себя счастливым, как бы приближенным к аристократическому клубу читателей книги ''Женерал курс оффис''. Потом к этому чувству приплелась какая-то ревность к некому Вали Ариану, первым прочитавшим эту книгу в Кабуле, но все смыло, заслонило его воображение, представившее перед ним Глорию Дэйр. Он стал фантазировать, о чем бы они говорили, если бы она вдруг зашла сейчас в эту комнату, и чем бы они занялись потом...

Я случайно.

Азиатские ребята начитывали крэп сразу на китайском, корейском и японском. Говорили, что за этими порноидолами прячется невидимая армия нлп-технологов, воюющих за умы желтой молодежи. Но русскому слуху их боевые уховертки не угрожали. Азиатский крэп Маня слушала и смотрела именно потому, что общий смысл балета был ей непонятен. Ум отдыхал, изредка позволяя себе ироничное сомнение в подлинности происходящего.

Он сделал заказ, расплатившись венесуэльской криптой. Ни одного номера или пароля в электронной памяти. Сложные комбинации цифр и символов, ручной каллиграфией нанесенные на папиросную бумагу. Как приятно потом завернуть в эту же бумажку немного медицинской марихуаны — и превратить будущую улику в релакс.

религиозная вера — эмо-компенсатор второй сигнальной системы, говорил университетский батюшка, она сглаживает нестерпимые смыслы, порождаемые хаосом сталкивающихся слов

— Мы дернули, — сказала Няша. — Ты забыл?

— Ага, — ответил Иван, — дернули. А что мы дернули?

— Счастливый, — сказала Няша. — Как тебя штырит классно. Прешься в моменте. А я вот ничего забыть не могу. Вообще ничего и никогда.

— Да плюнь, — сказал Иван, — что, сам, что ли, таким не был? Давай поговорим лучше… Со мной, знаешь, что-то странное творится. Как будто с ума схожу. Вроде все про себя помню, но так, словно не про себя, а про кого-то другого… Понимаешь?

— А чего тут не понять? — спросил Валерка. — Ты сколько уже не пьешь?

— Две недели, — ответил Иван. — Сегодня как раз.

— Так чего ж ты хочешь. Это у тебя черная горячка начинается.

— Нет, — сказал Иван, — не может такого быть. Мне главврач сказал, что она раньше чем через полгода не бывает.

— Ты их слушай больше. Может, они думают, что ты через неделю первомай отметишь, и утешают — чтоб не мучился зря.

— Все равно, — сказал Иван, — не в этом дело. Я, представляешь, детства не помню. То есть помню, конечно, — могу в анкете написать, где родился, кто родители, какую школу кончил, но это все как-то не по-настоящему, что ли… Понимаешь, для себя ничего вспомнить не могу — для души. Закрываю глаза — и чернота одна, или груша желтая, если лампочка отпечатается…

По двору торопливо пробежали дети с помойки и скрылись за углом. Последним бежал мальчик, искавший спички.

— Ну ты загнул, брат, — сказал Валерка. (Пока Иван говорил, он добил третью бутылку.) — Да кто ж его помнит, детство-то? Я тоже только слова одни помню. Так что можешь считать, с тобой все в порядке. Вот когда картинки всякие вспоминать начнешь — это и будет черная горячка. И потом, какого мира его помнить-то, детство? Чего в нем хорошего?

— За кого же вы нас считали? Если уж невежественный дон Рэба догадался о… скажем так, не совсем обычном происхождении Руматы Эсторского, неужели контрразведка страны, столетиями ведущей войны, не засекла бы ваших людей? Этот номер с успехом прошел у вас на Саракше с его своеобразной теорией мироздания, но на Гиганде гипотеза об обитаемости иных миров существует уже пятьсот лет! А легенды о том, что человек упал на поверхность Гиганды с небес — и того дольше!

— Это преамбула? — вежливо поинтересовался Корней.

— Это пиздец! — рявкнул герцог. — Всему вашему прогрессорству и всесилию.

Начертательное мироздание как самая слабо известная область начертательной магии упоминалось в книге Я. П. Невструева «Уравнения математической магии». Упоминалось как высшая ступень оной магии. Описывалось оно системой вариативно-интегральных уравнений Гора-Желязны в анизотропном поле арт-потенциала Ройо-Уилана-Дали. Система квадратурных решений не имела и считалась медленно, поскольку содержала неопределимый параметр — «кси», — с легкой руки Кристобаля Хозевича Хунты названный «каприз». «Каприз» сводил на нет все попытки осуществить заклинание в режиме реального времени, уводя результат в неопределенно-туманное будущее. Поэтому дальше вульгарной материализации нарисованного яблока и привораживания девиц при помощи их портретов начертательная магия не пошла, породив только еще одну из лабораторий отдела Абсолютного Знания — лабораторию поиска Абсолютного Штриха.

А потом случилось еще одно событие, о котором Пушкин не упомянул. Давление с моих глаз и ушей переместилось на затылок и как бы продавило его, мягко вмяв мой череп до самого центра головы — и какие-то разъятые части моего мозга (я до этого не знал, что они разъяты) выгнулись, соединились между собой и даже как бы защелкнулись, прочно зацепившись друг за друга.

Я понимаю, как это странно звучит, но так оно и было. И мне понятно, почему Пушкин молчит: попробуй найди для такого внутреннего щелчка удачное сравнение (мне приходит на ум только английский замок — но не ставить же его, право, в голову нашему русскому пророку, заклюют конспирологи).

Стоявший на моем столе массивный эбонитовый телефон даже не был подключен к линии — и я отчего-то находил в этом особую и высшую привилегию. Таким телефоном не мог похвастаться ни один диктатор, серый кардинал или масонский главарь. Это я знал точно.

Полосы ткани обвили его ноги, обтянули грудь и спину и заставили его принять неудобную позу: присесть на корточки и плотно прижать грудь к коленям, откинув голову далеко назад. Получилось что-то вроде позы зародыша, наблюдающего за визитом папы.

Лучше поиграем. Не зря ведь консолька у нас. Все-таки могут пиндосы, когда хотят, ой могут… Пятая «GTA» — вещь… За нее можно и Ирак простить, и в принципе Ливию. Но не Украину.

Кеша загрузил последний сэйв — и пошел, бородатый и патлатый (каким сделал своего любимого бандита Тревора), по улице чуть прикрытого фиговым листком Лос-Анджелеса. Какой-то встречный анимационный негр, которого Кеша толкнул, начал, жестикулируя, качать права. Глядя на титры, Кеша с наслаждением заряжался мультикультуризмом в потоке отборного негритянского мата.

Вряд ли создатели имели это в виду, думал Кеша, но если Тревору приклеить в парикмахерской длинную бороду, сделать длинный хайр, а потом еще надеть черные очки, получался вылитый Радуев в расцвете сил. Диверсионно-штурмовой батальон чеченских шахидов в змеином сердце Пиндостана. Можно нормально так отдохнуть, снять стресс.

— Ты как говоришь с полковником Радуевым, пиндосская собака? — грозно спросил Кеша, нажал «LB», чтобы открылась оружейная распускалочка, и выбрал свой любимый автоматический шотган с глушителем и дисковым магазином.

Жизнь понемногу становится все жестче, вздохнул Кеша. Раньше одной рабочей смены хватало на целую неделю. А сейчас приходится выходить на работу каждые пять дней. Или даже четыре. Инфляция, как говорит Анонимус, есть способ заставить время течь быстрее, вынудив нас работать чаще. Вот только на самой работе время почему-то течет все медленнее и медленнее. Выходит, мы теперь работаем не просто чаще, но и дольше. Но про это пандиты помалкивают…

«А ведь Караев придумал и нарисовал этих овечек, — проартикулировал он новую мысль. — И все кирпичики, и домик, который овечки строят. Самое жуткое в том, что овечки мне даже нравятся… Значит, мне близка какая-то часть души убийцы. И я — пусть хоть в чем-то незначительном — устроен так же, как террорист…»

Кеша сосредоточился и испытал раскаяние и горький стыд.

— Я встретил во сне мудрого улема, — продолжал Караев. — Он спросил меня: «Как ты живешь, Бату?» Я объяснил, что меня до сих пор не могут поймать, но дважды в день подвергают позорному унижению, наряжая японской школьницей. Улем вздохнул и сказал: «Мне кажется, Бату, где-то в анализе ситуации ты совершил ошибку». — «Почему?» — спросил я. «Ну представь, какая у тебя будет эпитафия: „Мир ловил меня, но не поймал. Но все равно ебал два раза в день“». Я почувствовал обиду и ответил так: «При всем уважении, мудрый улем, мне неважно, какая у меня будет эпитафия в вашей голове. Мне и в своей проблем хватает…» Но в моей душе что-то разладилось.

Кабинет Бориса Емельяновича был отгороженной шкафами частью огромного зала, как и кабинет Бориса Григорьевича, только внутри, занимая практически все место, стоял огромный, лоснящийся смазкой танк «M–1 Abrams». У стены были две бочки с горючим, на которых стояли телефон и четырехмегабайтная «супер эй–ти» с цветным ВГА–монитором, при взгляде на которую Саша сглотнул слюну.

– Триста восемьдесят шестой процессор? – уважительно спросил он. – И винт, наверно, мегабайт двести?

– Этого не знаю, – сухо ответил Борис Емельянович, – у Итакина спрашивай, он мой механик. Чего там тебе подписывать?

Тогда фараон спросил, почему человеку приходится так много страдать в жизни, если он был создан, чтобы наблюдать веселые фокусы. Джеди ответил, что человек в своей гордыне нашел фокусы создателя малоинтересными и стал проявлять больше любопытства к вещам, которые были сотворены просто как декорация. Это оскорбило бога, и с тех пор он стал показывать человеку только такие фокусы, которые захватывают все его внимание целиком.

— Шеф, вот скажите честно, вы что угодно можете обосновать с точки зрения добра и справедливости? — спросил я.

Гесер подумал. Почесал кончик носа.

— В целом, наверное, да. Но ты не переживай, это ко всем приходит с возрастом.

– Удачи, – сказал я, – береги руку.

Он улыбнулся и полез в карман куртки.

– Спасибо, Док, – сказал он, – тут кое-что для тебя. Путь может оказаться долгим.

Он положил мне в руку склянку и указал на уборную.

– Лучше сделай это прямо здесь, – продолжал он, – тебе ведь незачем приземляться с чем-то незаконным на руках.

Я согласился и быстро прошел в туалет. Выйдя, я вернул ему склянку и сказал:

– Чудесно. Мне уже похорошело.

– Вот и славно, – ответил он, – мне кажется, это вся помощь, которая тебе может здесь понадобиться.

Ветер метался вокруг, не трогая меня. Я посмотрел на Светлану и услышал, как ломается невидимая стена, всегда стоявшая между нами. Ломается – чтобы замкнуть нас в барьер. Развевающиеся волосы упали вокруг лица Светы мягкой волной.

– Ты все истратил на себя?

– Да, – сказал я.

– Все, что собрал?

Она не верила. Не могла поверить до сих пор. Светлана знала, какова цена за взятую взаймы Силу.

– До последней капли! – ответил я. Мне было легко, удивительно легко.

– Зачем? – Волшебница протянула руку. – Зачем, Антон? Ты мог остановить эту бурю. Мог осчастливить тысячи людей. Как ты мог – все на себя?

– Чтобы не ошибиться, – объяснил я. Было даже неудобно, что она, будущая Великая, не понимает такой малости.

Водитель никогда еще не подвозил такой странной компании — белый парень с физиономией хохла, черный как смоль негр и маленький раскосый азиат. Причем все трое совершенно свободно говорили не то по-фински, не то по-шведски. Но — чего только в жизни не бывает…

— Нет, я тебя не понял, — прозвучало где-то в паре шагов. — Я на отдыхе, слышь? Ты сам решить не можешь?

Антон скосил глаза на соотечественника. Особой радости это не принесло. Земляк был крепок телом, широк в плечах, щедро озолочен. Дорогие костюмы он носить уже научился, а вот повязывать галстук от Hermes — еще нет. Нет, конечно, галстук был завязан, но таким «колхозным» узлом, что стыдно было на него смотреть. Из-под расстегнутого пальто из бордового кашемира торчал смятый шарф.

Новый русский поймал его взгляд, поморщился, пряча мобильник, и снова уставился на часы. Антон отвел глаза.

Третье поколение, как обещают аналитики. Надо дождаться третьего поколения. Внук этого разбогатевшего и ухитрившегося остаться живым бандита будет вполне приличным человеком. Надо лишь подождать.

Здороваясь с немногочисленными жителями, я дошел до нашего дома. Светлана оккупировала мой гамак – с бутылкой пива и книжкой «Фуаран – вымысел или правда?», открытой уже на последних страницах.

– Интересно? – спросил я.

– Угу, – кивнула Светлана. Пиво она пила совершенно по-простецки, из горлышка. – Веселее, чем «Папа и море» Туве Янсен. Я теперь поняла, почему раньше печатали не все сказки о мумми-троллях. Последние – совершенно не детские. У Туве Янсен явно была хандра, когда она их писала.

– Писатель тоже имеет право на хандру, – сказал я.

– Если пишет детские книги – то не имеет! – сурово ответила Светлана. – Детские книги должны быть добрыми. А иначе – это как тракторист, который криво вспашет поле и скажет: «Да у меня хандра, мне было интереснее ездить кругами». Или врач, который пропишет больному слабительного со снотворным и объяснит: «Настроение плохое, решил развлечься».

Парень нахмурился. Теперь уж он точно не был настроен дружелюбно.

– Мистер, не знаю, как вас там… Это частная территория. Она закрыта для посетителей. Прошу вас, пройдемте к выходу.

Он сделал шаг ко мне и даже протянул руку, всем своим видом выражая готовность вывести меня силой.

– Вы присутствовали здесь, когда убили Виктора Прохорова? – спросил я.

– Кто вы такой, собственно говоря? – Парень насторожился.

– Я его друг. Сегодня прилетел из России.

Парень изменился в лице. Начал пятиться, пока не уперся в дверь, из которой пришел. Толкнул ее – но дверь не открылась. Каюсь, в этом была моя вина.

Теперь уже парень пребывал в полнейшей панике.

– Мистер… я ни в чем не виноват! Мы все скорбим от гибели Виктора! Мистер… товарищ!

Последнее слово он произнес по-русски. Из какого старого боевика он его запомнил?

– Да что с вами? – Теперь уже растерялся я. Подошел к нему ближе. Неужели мне повезло, и я с ходу наткнулся на человека, который что-то знает, который причастен к убийству? А иначе – с чего такая паника?

– Не убивайте меня, я ни в чем не виновен! – выпалил парень. Кожа его теперь была белее грима. – Товарищ! Спутник, водка, перестройка! Горбачев!

– Вот за последнее слово в России точно могут убить, – пробормотал я и полез в карман за сигаретами.

Есть такие слова, от которых человек впадает в ступор без всякой магии.

К примеру: «Расскажи что-нибудь смешное». Даже если вы только что просмотрели финал КВН, прочитали свежий том Пратчетта и отрыли в интернете десяток действительно смешных и свежих анекдотов – из головы все вмиг вылетает.

Еще хорошо действуют слова «Сядь и подумай». Мне сразу вспоминается школа, контрольная по алгебре или какое-нибудь четвертное сочинение, усталое лицо учителя, который ничего хорошего от подопечных уже не ждет.

Эх, жиза.

Я наклонился к Наде и тихо спросил:

– Как ты ему помогла?

Обернувшись на Кешу, Надя привстала на цыпочки и прошептала мне в ухо:

– Я сказала, что, если он сейчас же не скажет свое дурацкое пророчество, я его изобью и всем расскажу, что его побила девчонка.

– И он поверил? – спросил я.

– А я ему дала по носу.

Со мной в детстве тоже работало.

Мальчик молчал. Мужчина скосил глаза и посмотрел на него. Эразм медленно водил рукой над примятыми стеблями травы – и те поднимались, тянулись к его пальцам.

– У тебя есть сродство к царству растений, – неохотно признал мужчина. – Это более подобает ведьме, чем магу, но Сила всегда находит неожиданные выходы… Но не забывай, что ты пророк. Кто победит в сражении на холме?

– Король, – мгновенно ответил Эразм. Недоуменно заморгал, поднял голову: – На каком холме?

– Не важно. Ты предсказываешь будущее, пусть пока и неумело. А скажи-ка… кто через три-четыре сотни лет будет править на Капитолийском холме?

– Негр воссядет на трон и славить его будут как миротворца, но пошлет он железных птиц через океан, чтобы завладеть сокровищами ливийскими и персидскими, и случится от того великая война и потрясения в мире… – медленно, будто сонно, произнес мальчик.

– Хм… – Спутник Эразма почесал кончик носа. – Нет, ты все-таки еще далек от главного пророчества. Слишком много ошибок. Итальянцы вечно воюют с арабами, но как может чернокожий править в Риме? Персия – ладно… но в Ливии нет никаких сокровищ, одна лишь пустыня, рождающая только бесполезное черное масло. И даже если через триста лет в мире будут железные птицы – то какой еще океан? Италию от Ливии отделяет лишь море. Нет, многовато ошибок…

Молодая мамаша сосредоточенно и непреклонно толкала вперед детскую коляску, будто не замечая окружающего ее кошмара. Мне вдруг представилось, как где-то примерно здесь, только семьдесят лет назад, такая же молодая женщина толкала тачку, вывозя землю со строительства противотанковых рвов – к Москве подступали фашисты. Но если тогда ее мучительный труд был осмысленным подвигом, то теперь подвиг стал бессмысленной и трудной мукой.

Шварценеггер поволок ее вдоль длинного сталинского дома. Через несколько шагов Мария приноровилась к его быстрой поступи и затрусила рядом, держась за рукав его плаща. Она чувствовала, что стоит ей сбавить шаг, и рука Шварценеггера из галантно предоставленной ей точки опоры превратится в стальной рычаг, который безжалостно потащит ее по мостовой, и эта мысль отчего-то наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало в самом низу живота и теплыми волнами растекалось по телу.

Было тяжело смотреть на этих людей и представлять себе мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты с детства, и, в сущности, для них ничего не изменилось из-за того, что теперь их обманывали по-другому, но топорность, издевательская примитивность этих обманов — и старых, и новых — поистине была бесчеловечна. Чувства и мысли стоящих на площади были так же уродливы, как надетое на них тряпье, и даже умирать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, разве дело со мной обстоит иначе? Если я точно так же не понимаю — или, что еще хуже, думаю, что понимаю — природу управляющих моей жизнью сил, то чем я лучше пьяного пролетария, которого отправляют помирать за слово «интернационал»? Тем, что я читал Гоголя, Гегеля и еще какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

— Вот как, — сказал Чапаев. — Какие вы интересные знаете слова.

— О, до вас в этой области мне далеко. Кстати, не объясните ли вы, что такое зарука?

— Как? — наморщился Чапаев.

— Зарука, — повторил я.

— Где это вы услыхали?

— Если я не ошибаюсь, вы сами только что говорили с трибуны о своей командирской заруке.

— А, — улыбнулся Чапаев, — вот вы о чем. Знаете, Петр, когда приходится говорить с массой, совершенно не важно, понимаешь ли сам произносимые слова. Важно, чтобы их понимали другие. Нужно просто отразить ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, на котором говорит масса, а я предпочитаю действовать напрямую. Так что если вы хотите узнать, что такое «зарука», вам надо спрашивать не у меня, а у тех, кто стоит сейчас на площади.

Настоящие иностранцы, которых в Москве развелось невероятное количество, в целях безопасности уже много лет одевались так, чтобы ничем не отличаться от обычных прохожих. Представление о том, как выглядит обычный московский прохожий, большая их часть получала, понятное дело, из передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь показать москвичей, бредущих за призраком демократии по выжженной пустыне реформ, в девяноста случаях из ста давало крупные планы переодетых москвичами сотрудников американского посольства, поскольку выглядели они гораздо натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, несмотря на сходство Кавабаты с приезжим из Ростова — а точнее, именно благодаря этому сходству и особенно тому, что он не особенно походил на японца лицом, — сразу делалось ясно, что это чистокровный японец, вышедший на минуту из своего офиса в московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним из тех маршрутов, которыми пользуются только иностранцы, — нырял в темные проходные дворы, сквозные подъезды и дыры в проволочных заборах, так что Сердюк через несколько минут полностью потерял ориентацию и во всем стал полагаться на своего стремительного спутника. Довольно скоро они вышли на темную кривую улицу, где стояло несколько ларьков, и Сердюк понял, что они прибыли к месту назначения.

— Что будем брать? — спросил Сердюк.

— Я думаю, литр сакэ, — сказал Кавабата. — Будет в самый раз. Ну и чего-нибудь из еды.

— Сакэ? — удивленно спросил Сердюк. — Разве тут есть сакэ?

— Тут как раз есть, — сказал Кавабата. — В Москве всего три палатки, где можно взять нормальное сакэ. Почему, по-вашему, мы здесь офис сделали?

«Шутит», — подумал Сердюк и поглядел на витрину. Набор был самым обычным, за исключением того, что среди бутылок стояли несколько незнакомого вида литрух с этикетками, густо покрытыми иероглифами.

— Черного сакэ, — сказал Кавабата в прорезь ларька. — Две. Да.

Любовь, в сущности, возникает в одиночестве, когда рядом нет ее объекта, и направлена она не столько на того или ту, кого любишь, сколько на выстроенный умом образ, слабо связанный с оригиналом.

Молодой и явно одинокий мужчина… «Женя! – поправила она себя. – Его зовут Женя». Так вот: молодой и одинокий Евгений на протяжении нескольких недель едва ли не каждый вечер заходит к ним в магазин. Не просто в магазин, а именно в ее, Верин, отдел. Смущаясь, заказывает трогательный холостяцкий ужин – стакан сока и пару каких-нибудь пирожков. Иногда просит завернуть выпечку «с собой». Растерянно хлопает длинными ресницами, отвечает невпопад и неотрывно смотрит на ее, Верины, руки. Это что-то значит? Какое-то время Вера убеждала себя, что – нет, ничего это не значит. Мало их, что ли, постоянных покупателей? Но потом насела сменщица тетя Нина, которой взбрело в голову непременно выдать девушку замуж: дескать, смотри, девка, какой парень – и опрятный, и скромный, и здоровается всегда, и разговаривает грамотно, и на тебя поглядывает благосклонно, с интересом. Чем не пара? «Глупости!» – решительно обрывала ее Вера, а сама на следующий вечер украдкой перепроверяла – действительно, опрятный; действительно, благосклонно. Если Евгений появлялся раньше привычного времени – например, когда они с девчонками перекусывали, чай пили, – Светка из молочного отдела пихала Веру острым локтем в бок и, посмеиваясь, шептала: «Гляди, гляди! Твой пришел!»

Конечно, никакой он не ее. И до сегодняшнего дня она вообще не могла для себя решить, хочется ли ей, чтобы он стал ее. Он… странный. Не просто скромный, а робкий, словно школьник. Такой и в кино-то никогда не позовет, а она сама в жизни не станет навязываться, ни за что первая не сделает шаг! Еще он рассеянный какой-то – то вроде улыбается, беседу поддерживает, а то вдруг становится отрешенным, будто задумывается о чем-то так глубоко, что перестает замечать все вокруг. И глаза у него воспаленные – то ли болеет постоянно, то ли ночами не спит. Кто он? Поэт, ученый? А вдруг действительно чем-то серьезным болен? Да и нужен ли ей такой нерешительный кавалер? Мужчина должен быть мужчиной – сильным, храбрым, ответственным, надежным. Подкаблучников и маменькиных сынков Вера презирала со всей комсомольской искренностью.

И вдруг сегодня, отпросившись перед обедом на почту, чтобы не попасть там в перерыв, она встретила совсем другого Евгения. Этот Евгений ничуть не робел, он очень жестко и даже с некоторой угрозой сказал тем двоим, чтобы они не шумели после двадцати двух часов, и сказал так, что сразу чувствовалось – он имеет на это право. Те двое – они ведь тоже что-то собой представляли, тоже знали себе цену, но он перед ними не пасовал, не мямлил, не хлопал длинными ресницами. А когда Вера подошла, его глаза перестали метать молнии и вновь сделались растерянными. Значит, это она на него так действует? Значит, за пределами магазина он строг и решителен? И никакой он не подкаблучник и не маменькин сынок? Не инфантильный поэт и не странноватый ученый, а самый что ни на есть сильный и храбрый мужчина?

Уголовником ему выглядеть не хотелось – кому же хочется? Но гангстер… Гангстер – это совсем другое дело. Это романтично.

Аркадий послюнявил палец и торопливо перемотал несколько страниц. Книголюб со стажем. И с намертво въевшейся привычкой слюнявить палец, переворачивая страницы. Притом педант и аккуратист. Каждый день моет у читалки стекло. Слюнявит и снова моет. Больной человек.

Атон Гольденштерн заканчивал очередной спуск в человеческий мир – в его подробнейшую и неотличимую от реальности версию. Его земная жизнь была на сто процентов правдоподобной и ничем не отличалась от настоящих земных жизней – кроме того, что была симуляцией, сшитой из множества имплант-фидов.

Гольденштерн притворялся Маней и множеством других людей. Он рассказывал себе запутанные истории, от которых перехватывало дух. И все, кого Маня встречала, тоже были Гольденштерном, просто носили другие маски. Просыпаясь, Гольденштерн постигал, что только что был ими. А потом вспоминал себя. И эта невозможная секунда теперь ждала ее впереди.

Дно шахты было уже совсем близко, но ни Мане, ни чемодану не суждено было до него долететь. Кино кончилось.

Атон Гольденштерн становился собой. Свободным. Всесильным. Вечным. Двуполым. И в этой стремительной трансформации праха в божество, как учили мудрецы, и было заключено высшее из возможного. Единственный способ по-настоящему уподобиться Вседержителю