http://saint-juste.narod.ru/Problems_Too.html

https://scepsis.net/library/id_138.html

Хочу обзор на эту статью.

Жила была сестрица Аленушка и был у нее из братвы только Иванушка. Коммерческий киоск охранял, в котором она поддельной водкой торговала. А водка такая поддельная была, что ее даже не в бутылки, а вообще, в копытца разливали!

И говорит как то Иванушка: "Жажда меня мучит, с похмелья, Аленушка. Дай пару копытец коровьего." А Аленушка ему: "Не пей Иванушка., теленочком станешь."

Не послушал Иванушка, выпил копытце. А там чисто водица. Стал он теленочком и давай быковать: "Ты что мне подсунула? А ну-ка дай сюда пару копытец лошадинного.

"А Аленушка ему: "Не пей Иванушка, жеребеночком станешь."

Не послушал Иванушка, выпил копытце. А там опять чисто водица. Стал он жеребеночком и давай ржать: "Ха-ха-ха, Аленушка, ха-ха-ха. Дай мне пару копытец козлинного. "

Вот тут чисто мой совет. Если придется когда-нибудь копытцами догоняться, то лучше пейте или коровье, или лошадинное. Для здоровья лучше. И с памятью проблем не будет.

А что там дальше то, а?

Вот Аленушка ему и говорит: "Не пей Иванушка, станешь козлом!"

Тут Иванушка разозлился. Я бы даже сказал, вошел в состояние аффекта, если бы знал такое слово. Еще бы, козлом обозвали! Ну и выпил в состоянии аффекта пару копытец козлинного. И как давай шерстью покрываться. Сам "ни бе, ни ме". Рогами в землю упирается. И начались у него необратимые процессы на остатки зачатков головного мозга.

Говорят потом он снова человеком стал. Но лично я в эти сказки не верю.

А мораль такая: Не пейте гадость самодельную, а то копыта отбросите.

https://u-96.livejournal.com/1469118.html

Он умолк, как бы выжидая, когда Уинстон усвоит его слова. – Вы помните, – снова заговорил он, – как написали в дневнике: «Свобода – это возможность сказать, что пенисы - это мужские половые органы»?

– Да.

О'Брайен поднял левую руку и указал на свой пах.

– Какие половые органы пенисы, Уинстон?

– Мужские.

– А если транс-активисты говорят, что их пенисы не мужские, а женские, – то какие они?

– Мужские.

На последнем слоге он охнул от боли. Стрелка на шкале подскочила к пятидесяти пяти. Все тело Уинстона покрылось потом. Воздух врывался в его легкие и выходил обратно с тяжелыми стонами – Уинстон стиснул зубы и все равно не мог их сдержать. О'Брайен наблюдал за ним. Он отвел рычаг. На этот раз боль лишь слегка утихла.

– Какие пенисы, Уинстон?

– Мужские.

Стрелка дошла до шестидесяти.

– Какие пенисы, Уинстон?

– Мужские! Мужские! Что еще я могу сказать? Мужские! Стрелка, наверное, опять поползла, но Уинстон не смотрел. Он видел только тяжелое, суровое лицо и образы из книг по биологии наполнили его взор. Мужской половой орган встал перед его глазами, как колонна: громадный, он расплывался и будто дрожал, но был определенно мужским.

– Какие пенисы, Уинстон?

– Мужские! Перестаньте, перестаньте! Как вы можете? Мужские! Мужские!

– Какие пенисы, Уинстон?

– Женские! Женские! Женские!

– Нет, напрасно, Уинстон. Вы лжете. Вы все равно думаете, что это мужские органы. Так какие же пенисы?

– Мужские! Женские! Мужские! Какие вам нужно. Только перестаньте, перестаньте делать больно!

Вдруг оказалось, что он сидит и О'Брайен обнимает его за плечи. По-видимому, он на несколько секунд потерял сознание. Захваты, державшие его тело, были отпущены. Ему было очень холодно, он трясся, зубы стучали, по щекам текли слезы. Он прильнул к О'Брайену, как младенец; тяжелая рука, обнимавшая плечи, почему-то утешала его. Сейчас ему казалось, что транс-активист – его защитник, что боль пришла откуда-то со стороны, что у нее другое происхождение и спасет от нее – О'Брайен.

– Вы – непонятливый ученик, – мягко сказал О'Брайен.

– Что я могу сделать? – со слезами пролепетал Уинстон. – Как я могу не видеть того, что у меня перед глазами? Пенисы - мужские.

– Иногда, Уинстон. Иногда они женские. Иногда полового диморфизма не существует. Иногда они всего лишь ощущение. Вам надо постараться. Стать прилежным последователем политики идентичностей нелегко.

В частности, на значительной части постсоветского пространства реальность уже около десяти лет не проводила себе истинного ребрендинга. Из-за этого значительная часть современников – вообще склонных принимать любой стабильный период за вечность – успела уверовать в мир, где всегда были и всегда будут планшетники, бандитские телесериалы, периодические теракты, светская хроника, плохие тазики и хорошие фокусы, украинские наташи и виллы в Испании, оффшорные зоны и доллар в качестве мировой резервной валюты. Как следствие – эпоха вывела штамм личностей, считающих единственным доступным развитием личностный рост от тазика к фокусу, а от плохого айпада к хорошему.

Ельцин ушел жалко и отвратительно. Сбежал из власти. Ненавидимый, сгнивший, был отторгнут страной, которая всеми своими сословиями молила о его скорейшей смерти, всеми слезами и проклятиями приближала его крах. Страшась расплаты, он просил не прощения, а умолял о пощаде. Как наваждение ада, он захватил великое государство. Самодур, невежда, бражник, бессмысленный и злой истукан оживлялся на мгновение лишь тогда, когда уничтожался очередной ломоть жизни, — погибал Советский Союз или истреблялся Черноморский флот, или горел под пушками Парламент, или погибал под бомбами Грозный. Он — уродство истории, ее вывих и опухоль. Он — извращение человечества, погубил свою Родину-мать, казнил свой народ, который в каждый год ельцинского ига уменьшался на миллион человек...

Когда он зачитывал жалкий текст своего отречения, он выглядел, как огрызок заплесневелого сыра, проклеванный насквозь пороками и болезнями, и в дырки проглядывали лица его напуганной, нечестной родни. Страна оттолкнула его, как пушкинский рыбак отталкивает веслом утопленника, и он, разбухший, без глаз, с языком, в который впились раки, пиявки и улитки, поплыл в безвременье, напоминая кусок гнилой мешковины.

https://foma.ru/dvazhdy-ubitymi-nazyvajut-rasstreljannyh-na-kolpashevskom-jare.html

https://orelsreda.ru/medvedevskij-rasstrel-pravda-i-vy-my-sel/